Позитивный и негативный мир
Почему прекращения насилия недостаточно — и почему без него всё остальное невозможно
Негативный мир прекращает прямое насилие. Позитивный мир описывает условия, благодаря которым общество не возвращается к насилию. Разница между ними важна, но не исчерпывает всей картины: мир проявляется в конкретных ситуациях, отношениях, институтах и навыках людей и сообществ.
Короткий ответ
О мире труднее всего говорить именно тогда, когда он нужнее всего: во время войны само слово быстро становится политическим аргументом. Мир чаще всего определяют как отсутствие войны. Пока война остаётся чужой новостью, такое определение кажется слишком узким. Но под обстрелом прекращение огня — не философская полумера, а возможность спать, лечить ребёнка, выйти за водой и не гадать, доживёшь ли до утра. Негативный мир, то есть прекращение прямого насилия, начинается с простого, но незаменимого условия: люди остаются живы.
Однако молчание оружия само по себе не отвечает на вопросы, от которых зависит, начнётся ли война снова. Что сделало насилие политически допустимым? Почему институты не смогли его остановить? Как сосед превратился в «материал», а месть — в добродетель? Позитивный мир начинается с поиска этих ответов. Это не гармония и не всеобщее согласие, а способность общества переживать конфликты, не возвращаясь каждый раз к уничтожению.
Но и этой пары терминов недостаточно, потому что она смешивает разные уровни. Прекращение огня описывает ситуацию; доверие и признание — отношения между людьми и группами; право, участие и возможность оспаривать решения — работу институтов. Есть и человеческий уровень: умеют ли люди распознавать дегуманизацию, критически оценивать действия своей стороны и восстанавливать разрушенное? Если всё это свести к одному слову, «мир» окажется либо слишком узким, либо безграничным.
Peaceful World предлагает в этой статье рабочую рамку. Негативный мир задаёт нижнюю границу: непосредственное насилие прекращено для каждого, в том числе насилие со стороны собственных институтов. Позитивный мир описывает то, что помогает обществу удерживать эту границу: отношения, правила и общественные навыки. В более широком смысле мир — это постоянно поддерживаемая способность людей и институтов защищать жизнь и достоинство, проходить через конфликты, не делая насилие нормой, и восстанавливать безопасность после причинённого вреда. Мирная грамотность помогает отличить работающую систему от красивой декорации.
Статья посвящена прежде всего миру в человеческих обществах: прекращению насилия, отношениям, институтам и навыкам мирной жизни. Экологические, экономические и межвидовые измерения тесно связаны с этой темой, но раскрыть их честно в одном тексте невозможно; им нужны отдельные исследования.
Если вам нужен только краткий ответ, можно ограничиться этим разделом и FAQ в конце. Остальные части объясняют, откуда взялись эти понятия, где они работают, за что их критикуют и как Peaceful World предлагает применять их сегодня.
Однако молчание оружия само по себе не отвечает на вопросы, от которых зависит, начнётся ли война снова. Что сделало насилие политически допустимым? Почему институты не смогли его остановить? Как сосед превратился в «материал», а месть — в добродетель? Позитивный мир начинается с поиска этих ответов. Это не гармония и не всеобщее согласие, а способность общества переживать конфликты, не возвращаясь каждый раз к уничтожению.
Но и этой пары терминов недостаточно, потому что она смешивает разные уровни. Прекращение огня описывает ситуацию; доверие и признание — отношения между людьми и группами; право, участие и возможность оспаривать решения — работу институтов. Есть и человеческий уровень: умеют ли люди распознавать дегуманизацию, критически оценивать действия своей стороны и восстанавливать разрушенное? Если всё это свести к одному слову, «мир» окажется либо слишком узким, либо безграничным.
Peaceful World предлагает в этой статье рабочую рамку. Негативный мир задаёт нижнюю границу: непосредственное насилие прекращено для каждого, в том числе насилие со стороны собственных институтов. Позитивный мир описывает то, что помогает обществу удерживать эту границу: отношения, правила и общественные навыки. В более широком смысле мир — это постоянно поддерживаемая способность людей и институтов защищать жизнь и достоинство, проходить через конфликты, не делая насилие нормой, и восстанавливать безопасность после причинённого вреда. Мирная грамотность помогает отличить работающую систему от красивой декорации.
Статья посвящена прежде всего миру в человеческих обществах: прекращению насилия, отношениям, институтам и навыкам мирной жизни. Экологические, экономические и межвидовые измерения тесно связаны с этой темой, но раскрыть их честно в одном тексте невозможно; им нужны отдельные исследования.
Если вам нужен только краткий ответ, можно ограничиться этим разделом и FAQ в конце. Остальные части объясняют, откуда взялись эти понятия, где они работают, за что их критикуют и как Peaceful World предлагает применять их сегодня.
ЧАСТЬ I · ПОЧЕМУ МИРУ НУЖНО ОПРЕДЕЛЕНИЕ
1. Почему миру нужно определение
У слова «мир» необычная судьба. Почти никто не выступает против него публично, но разные стороны вкладывают в него несовместимые смыслы. Для одних мир — прекращение нападения; для других — признание того, что было навязано силой; для третьих — восстановление права или сохранение порядка. Иногда «мир» означает всего лишь, что неудобные люди наконец замолчали. Когда все произносят одно слово, это ещё не значит, что они говорят об одном будущем.
Миром называют международный договор, внутреннее спокойствие, гражданскую покорность, общественную безопасность, гармонию, стабильность и даже победу, после которой противник больше не способен сопротивляться. Такое смысловое богатство полезно для поэзии, но опасно для политики и образования. Если понятие означает всё хорошее сразу, оно перестаёт помогать нам различать реальные состояния общества.
Проблема особенно заметна во время кризиса. Призыв к миру может быть мужественным требованием остановить убийство. Но тем же словом можно давить на жертву: не сопротивляйся, не называй виновного, не нарушай нашего эмоционального комфорта. И наоборот, языком справедливости можно оправдывать бесконечное насилие: пока возмездие не доведено до конца, останавливаться нельзя. В обоих случаях благородное понятие становится оправданием, позволяющим не замечать живого человека.
Поэтому мирная грамотность начинается не с лозунга «мир — это хорошо», а с точных вопросов. Какое насилие прекратилось? Кто всё ещё беззащитен, а кого во имя защиты превращают в средство? Изменились ли причины конфликта и продолжается ли вред без выстрелов? Может ли человек без страха оспаривать власть и отказаться от участия в насилии? Есть ли у общества способы исправлять несправедливость, не разрушая человеческое достоинство?
Определение не решит конфликт само по себе, но не позволит выдать красивую вывеску за результат. Именно поэтому исследования мира постепенно вышли за пределы дипломатии и военной истории. Учёным пришлось спрашивать не только о причинах войны, но и о том, что мешает ей начаться снова.
Миром называют международный договор, внутреннее спокойствие, гражданскую покорность, общественную безопасность, гармонию, стабильность и даже победу, после которой противник больше не способен сопротивляться. Такое смысловое богатство полезно для поэзии, но опасно для политики и образования. Если понятие означает всё хорошее сразу, оно перестаёт помогать нам различать реальные состояния общества.
Проблема особенно заметна во время кризиса. Призыв к миру может быть мужественным требованием остановить убийство. Но тем же словом можно давить на жертву: не сопротивляйся, не называй виновного, не нарушай нашего эмоционального комфорта. И наоборот, языком справедливости можно оправдывать бесконечное насилие: пока возмездие не доведено до конца, останавливаться нельзя. В обоих случаях благородное понятие становится оправданием, позволяющим не замечать живого человека.
Поэтому мирная грамотность начинается не с лозунга «мир — это хорошо», а с точных вопросов. Какое насилие прекратилось? Кто всё ещё беззащитен, а кого во имя защиты превращают в средство? Изменились ли причины конфликта и продолжается ли вред без выстрелов? Может ли человек без страха оспаривать власть и отказаться от участия в насилии? Есть ли у общества способы исправлять несправедливость, не разрушая человеческое достоинство?
Определение не решит конфликт само по себе, но не позволит выдать красивую вывеску за результат. Именно поэтому исследования мира постепенно вышли за пределы дипломатии и военной истории. Учёным пришлось спрашивать не только о причинах войны, но и о том, что мешает ей начаться снова.
2. До Галтунга: четыре исторические линии мира
Мысль о том, что прекращение войны ещё не означает справедливой совместной жизни, появилась задолго до современной науки о мире. Во многих традициях мир понимался одновременно как внешний порядок и внутренняя нравственная задача. Понятие pax могло означать безопасность и правовой порядок, но исторически нередко было связано с властью победителя. Империя прекращала войны внутри своих границ не потому, что исчезало принуждение, а потому, что оно становилось централизованным.
Религиозные традиции добавляли к политическому порядку идею внутреннего преобразования человека. Шалом и салам означали больше, чем отсутствие столкновений: целостность, правильные отношения, безопасность и благополучие. Ахимса переносила вопрос мира в повседневную жизнь и требовала дисциплины непричинения вреда. Христианское миротворчество соединяло примирение с любовью к врагу, хотя исторические церкви далеко не всегда жили в соответствии с собственным нравственным учением.
В европейской политической мысли Нового времени мир долго понимался прежде всего как результат обуздания насилия. После религиозных войн сильное государство представлялось машиной, способной остановить внутреннюю войну. Но стабильность, основанная на страхе перед сувереном, не обязательно означала справедливость. Она могла защищать от частного насилия, сохраняя произвол государства.
Иммануил Кант в эссе «К вечному миру» предложил более институциональный взгляд. Устойчивый мир, по его мысли, не возникает из одного договора или доброй воли правителей. Он требует республиканского устройства, правового союза государств и норм гостеприимства. Важен сам переход: мир перестаёт быть промежутком между войнами и становится политическим проектом, который необходимо закреплять в устройстве институтов. [1]
После двух мировых войн эта логика вошла в архитектуру Организации Объединённых Наций. Устав ООН начинается с решимости избавить грядущие поколения от бедствий войны и сразу связывает мир с правами человека, международным правом, социальным прогрессом и большей свободой. Здесь мир уже понимается не только как сдерживание вооружённой силы, но и как результат более широкой системы отношений. [2]
Конституция ЮНЕСКО сформулировала ещё одну важную мысль: войны начинаются в сознании людей, поэтому и защиту мира нужно создавать там же. Здесь есть риск свести причины войны к психологии — будто войны порождаются только ошибочными убеждениями, а не интересами, институтами и материальной властью. Но сильная сторона этой формулы очевидна: международные договоры не отменяют педагогической задачи. Люди должны научиться жить в новых институтах, иначе старые привычки быстро подчинят их себе. [3]
Эту историю лучше видеть не как прямую лестницу к современной теории, а как четыре линии, которые до сих пор спорят между собой. Первая понимает мир как порядок: насилие прекращается, потому что власть становится достаточно сильной, чтобы монополизировать применение силы. Вторая понимает мир как право: устойчивость зависит от правил, взаимных обязательств и ограничения произвола. Третья видит мир как качество отношений — целостность, признание, доверие, гостеприимство и возможность совместной жизни. Четвёртая понимает мир как практику самого человека: самодисциплину, непричинение вреда, отказ от мести и работу со страхом.
Эти линии нельзя без остатка перевести друг в друга. Pax, shalom, salam, shanti и ahimsa принадлежат разным языковым, религиозным и политическим традициям. Сравнение может обогатить понятие, но легко превращается в красивую схему, которая сглаживает внутренние споры каждой традиции. Сам Галтунг пытался сопоставлять цивилизационные представления о мире, противопоставляя внешние и внутренние модели; сегодня такую карту стоит читать как исторически важную гипотезу, а не как окончательное описание культур. [32]
Для мирной грамотности отсюда следует практический вывод: ни сильное государство, ни договор, ни хорошие отношения, ни личная нравственность сами по себе мира не создают. Каждая линия видит реальную часть проблемы, но ошибается, когда принимает её за целое. Порядок без права легко становится подавлением. Право без живых отношений остаётся формальностью, отношения без институтов бессильны перед организованным насилием, а личная этика без общественной архитектуры требует героизма там, где должны работать правила.
Религиозные традиции добавляли к политическому порядку идею внутреннего преобразования человека. Шалом и салам означали больше, чем отсутствие столкновений: целостность, правильные отношения, безопасность и благополучие. Ахимса переносила вопрос мира в повседневную жизнь и требовала дисциплины непричинения вреда. Христианское миротворчество соединяло примирение с любовью к врагу, хотя исторические церкви далеко не всегда жили в соответствии с собственным нравственным учением.
В европейской политической мысли Нового времени мир долго понимался прежде всего как результат обуздания насилия. После религиозных войн сильное государство представлялось машиной, способной остановить внутреннюю войну. Но стабильность, основанная на страхе перед сувереном, не обязательно означала справедливость. Она могла защищать от частного насилия, сохраняя произвол государства.
Иммануил Кант в эссе «К вечному миру» предложил более институциональный взгляд. Устойчивый мир, по его мысли, не возникает из одного договора или доброй воли правителей. Он требует республиканского устройства, правового союза государств и норм гостеприимства. Важен сам переход: мир перестаёт быть промежутком между войнами и становится политическим проектом, который необходимо закреплять в устройстве институтов. [1]
После двух мировых войн эта логика вошла в архитектуру Организации Объединённых Наций. Устав ООН начинается с решимости избавить грядущие поколения от бедствий войны и сразу связывает мир с правами человека, международным правом, социальным прогрессом и большей свободой. Здесь мир уже понимается не только как сдерживание вооружённой силы, но и как результат более широкой системы отношений. [2]
Конституция ЮНЕСКО сформулировала ещё одну важную мысль: войны начинаются в сознании людей, поэтому и защиту мира нужно создавать там же. Здесь есть риск свести причины войны к психологии — будто войны порождаются только ошибочными убеждениями, а не интересами, институтами и материальной властью. Но сильная сторона этой формулы очевидна: международные договоры не отменяют педагогической задачи. Люди должны научиться жить в новых институтах, иначе старые привычки быстро подчинят их себе. [3]
Эту историю лучше видеть не как прямую лестницу к современной теории, а как четыре линии, которые до сих пор спорят между собой. Первая понимает мир как порядок: насилие прекращается, потому что власть становится достаточно сильной, чтобы монополизировать применение силы. Вторая понимает мир как право: устойчивость зависит от правил, взаимных обязательств и ограничения произвола. Третья видит мир как качество отношений — целостность, признание, доверие, гостеприимство и возможность совместной жизни. Четвёртая понимает мир как практику самого человека: самодисциплину, непричинение вреда, отказ от мести и работу со страхом.
Эти линии нельзя без остатка перевести друг в друга. Pax, shalom, salam, shanti и ahimsa принадлежат разным языковым, религиозным и политическим традициям. Сравнение может обогатить понятие, но легко превращается в красивую схему, которая сглаживает внутренние споры каждой традиции. Сам Галтунг пытался сопоставлять цивилизационные представления о мире, противопоставляя внешние и внутренние модели; сегодня такую карту стоит читать как исторически важную гипотезу, а не как окончательное описание культур. [32]
Для мирной грамотности отсюда следует практический вывод: ни сильное государство, ни договор, ни хорошие отношения, ни личная нравственность сами по себе мира не создают. Каждая линия видит реальную часть проблемы, но ошибается, когда принимает её за целое. Порядок без права легко становится подавлением. Право без живых отношений остаётся формальностью, отношения без институтов бессильны перед организованным насилием, а личная этика без общественной архитектуры требует героизма там, где должны работать правила.
ЧАСТЬ II · ГАЛТУНГ И РОЖДЕНИЕ СОВРЕМЕННОЙ ТЕОРИИ МИРА
3. Рождение исследований мира
После 1945 года война стала слишком опасной, чтобы оставаться предметом только военных стратегов. Ядерное оружие поставило под сомнение саму идею победы: даже успешное применение силы могло разрушить условия, ради которых её применяли. Одновременно деколонизация, движения за гражданские права и исследования бедности поставили вопрос о насилии, которое не обязательно принимает форму боя.
В 1950–1960-е годы сложилось самостоятельное направление исследований мира и конфликтов. Его задача состояла не в прославлении «правильной» стороны, а в систематическом изучении причин войны, механизмов эскалации, возможностей посредничества и условий устойчивого мира. В 1959 году в Осло была создана исследовательская секция, из которой вырос Peace Research Institute Oslo; в 1964 году начал выходить Journal of Peace Research. Одним из создателей нового направления был норвежский социолог и математик Йохан Галтунг. [4]
Галтунга не устраивало, что войну изучают подробно, а мир определяют по остаточному принципу: если войны нет, значит есть мир. У военной науки был богатый язык стратегии, логистики, сдерживания, мобилизации и победы. Мир же оставался словом для ситуации, в которой будто бы ничего не происходит. Галтунг попытался дать ему собственную теорию. Позднейшие исследователи продолжили этот ход: мир нельзя изучать лишь как обратную сторону войны. [22, 34]
В ранних работах он разделил негативный и позитивный мир. В статье 1969 года «Violence, Peace, and Peace Research» это различие получило наиболее известную формулировку. Негативный мир связывался с отсутствием личного или прямого насилия, позитивный — с отсутствием структурного насилия и социальной справедливостью. Так изменился сам предмет исследования: теперь нужно было смотреть не только на поле боя, но и на устройство общества. [5]
Позднее Галтунг добавил культурное измерение. Прямое насилие причиняет вред, устройство общества делает одних людей уязвимее других, а культура помогает представить такой порядок естественным, необходимым или нравственным. Так насилие получает язык оправдания и превращается в долг, защиту, традицию, научно доказанную необходимость или священную обязанность. [6]
Эта концепция вернула миру собственное содержание, но её широта быстро стала проблемой. Если насилием считать все препятствия человеческому развитию, а позитивным миром — устранение этих препятствий, исследования мира рискуют превратиться в теорию всего хорошего. С тех пор они балансируют между двумя крайностями: слишком узким миром как отсутствием выстрелов и слишком широким миром как совершенным обществом.
Так внутри самого направления возник спор. Одни исследователи считали, что строгая наука должна прежде всего измерять войны, убийства и условия их прекращения. Другие возражали: если изучать только насилие, мир снова сведётся к отсутствию войны. Позднейшие обзоры Journal of Peace Research показали, что негативный мир всегда занимал центральное место, тогда как широкая программа позитивного мира то расширялась, то отступала перед требованием точных и проверяемых показателей. [14]
В 1950–1960-е годы сложилось самостоятельное направление исследований мира и конфликтов. Его задача состояла не в прославлении «правильной» стороны, а в систематическом изучении причин войны, механизмов эскалации, возможностей посредничества и условий устойчивого мира. В 1959 году в Осло была создана исследовательская секция, из которой вырос Peace Research Institute Oslo; в 1964 году начал выходить Journal of Peace Research. Одним из создателей нового направления был норвежский социолог и математик Йохан Галтунг. [4]
Галтунга не устраивало, что войну изучают подробно, а мир определяют по остаточному принципу: если войны нет, значит есть мир. У военной науки был богатый язык стратегии, логистики, сдерживания, мобилизации и победы. Мир же оставался словом для ситуации, в которой будто бы ничего не происходит. Галтунг попытался дать ему собственную теорию. Позднейшие исследователи продолжили этот ход: мир нельзя изучать лишь как обратную сторону войны. [22, 34]
В ранних работах он разделил негативный и позитивный мир. В статье 1969 года «Violence, Peace, and Peace Research» это различие получило наиболее известную формулировку. Негативный мир связывался с отсутствием личного или прямого насилия, позитивный — с отсутствием структурного насилия и социальной справедливостью. Так изменился сам предмет исследования: теперь нужно было смотреть не только на поле боя, но и на устройство общества. [5]
Позднее Галтунг добавил культурное измерение. Прямое насилие причиняет вред, устройство общества делает одних людей уязвимее других, а культура помогает представить такой порядок естественным, необходимым или нравственным. Так насилие получает язык оправдания и превращается в долг, защиту, традицию, научно доказанную необходимость или священную обязанность. [6]
Эта концепция вернула миру собственное содержание, но её широта быстро стала проблемой. Если насилием считать все препятствия человеческому развитию, а позитивным миром — устранение этих препятствий, исследования мира рискуют превратиться в теорию всего хорошего. С тех пор они балансируют между двумя крайностями: слишком узким миром как отсутствием выстрелов и слишком широким миром как совершенным обществом.
Так внутри самого направления возник спор. Одни исследователи считали, что строгая наука должна прежде всего измерять войны, убийства и условия их прекращения. Другие возражали: если изучать только насилие, мир снова сведётся к отсутствию войны. Позднейшие обзоры Journal of Peace Research показали, что негативный мир всегда занимал центральное место, тогда как широкая программа позитивного мира то расширялась, то отступала перед требованием точных и проверяемых показателей. [14]
4. Йохан Галтунг: позитивный и негативный мир и анализ систем
Популярный пересказ часто сводит теорию Галтунга к одной формуле: негативный мир — отсутствие войны, позитивный — наличие справедливости. История сложнее. В редакционной статье первого выпуска Journal of Peace Research в 1964 году позитивный мир связывался прежде всего с интеграцией человеческого общества. В статье 1969 года центр тяжести сместился к структурному насилию: вред может возникать из самого устройства отношений даже без непосредственного нападающего. В 1990 году появилась концепция культурного насилия — символических форм, которые делают прямой и структурный вред законным и приемлемым. [5, 6, 35]
Сначала Галтунг отказался считать мир простым промежутком, который остаётся после вычитания войны. Затем он попытался показать, из каких отношений, институтов и представлений складывается мирное общество. Именно второй шаг сделал его теорию влиятельной далеко за пределами исследований вооружённых конфликтов — в общественном здоровье, развитии, педагогике, праве и критических социальных теориях.
Однако эти этапы не образуют идеально согласованной системы. «Интеграция», «социальная справедливость», «отсутствие структурного насилия» и современная формула «установки, институты и структуры» близки, но не тождественны. Поэтому позитивный мир — не одна раз и навсегда закреплённая формула, а группа родственных идей, смысл которых приходится уточнять в каждом исследовании.
Сначала Галтунг отказался считать мир простым промежутком, который остаётся после вычитания войны. Затем он попытался показать, из каких отношений, институтов и представлений складывается мирное общество. Именно второй шаг сделал его теорию влиятельной далеко за пределами исследований вооружённых конфликтов — в общественном здоровье, развитии, педагогике, праве и критических социальных теориях.
Однако эти этапы не образуют идеально согласованной системы. «Интеграция», «социальная справедливость», «отсутствие структурного насилия» и современная формула «установки, институты и структуры» близки, но не тождественны. Поэтому позитивный мир — не одна раз и навсегда закреплённая формула, а группа родственных идей, смысл которых приходится уточнять в каждом исследовании.
5. Негативный мир: достаточно ли просто прекратить насилие?
Слово «негативный» здесь не содержит моральной оценки. Оно означает, что мир определяется через отсутствие: нет войны, убийства, пытки, нападения, обстрела, похищения или другого непосредственного насилия. В ранней терминологии Галтунга personal violence включало не только физический, но и психологический вред. В этой статье минимальный мир понимается прежде всего как прекращение организованного прямого насилия: человек не должен погибать, получать телесные повреждения или жить под непосредственной угрозой физического насилия.
В международной политике негативный мир может выражаться в прекращении огня, разведении сил, контроле вооружений, миротворческой операции, договоре о ненападении или восстановлении базовой безопасности. Внутри общества — в прекращении массовых репрессий, разоружении вооружённых групп, защите гражданских лиц и подчинении применения силы закону, правам человека и независимому контролю — а не частной мести или государственному произволу.
Узость этого определения — одновременно его слабость и достоинство. Оно ничего не говорит о качестве школы, распределении ресурсов, коррупции, исторической памяти и социальной справедливости. Зато помогает не потерять из виду непосредственную задачу. Когда люди гибнут, первая практическая обязанность — остановить гибель. Миротворчество, которое начинает с объяснения сложных причин, но не способно защитить живого человека, рискует превратить глубину анализа в форму морального уклонения.
Негативный мир можно поддерживать разными способами, и они неравноценны. Его основой могут быть взаимное доверие, действующее право и политическое соглашение, а могут — страх, оккупация, диктатура или баланс взаимного уничтожения. Стрельбы нет в обоих случаях, но качество и устойчивость этих состояний совершенно различны.
Поэтому, оценивая негативный мир, нужно задать несколько вопросов. Насилие прекратилось для всех или только исчезло из публичного пространства? Стороны отказались от него или временно потеряли возможность продолжать? Есть ли механизмы контроля и защиты? Можно ли разрешать споры без возвращения к оружию? Кто платит цену за спокойствие?
Негативный мир даёт время. Его нравственная ценность огромна именно потому, что это время получает живой человек. Но его можно использовать для восстановления институтов и доверия — или для перевооружения, пропаганды и подготовки нового витка войны. Здесь и начинается вопрос о позитивном мире.
В международной политике негативный мир может выражаться в прекращении огня, разведении сил, контроле вооружений, миротворческой операции, договоре о ненападении или восстановлении базовой безопасности. Внутри общества — в прекращении массовых репрессий, разоружении вооружённых групп, защите гражданских лиц и подчинении применения силы закону, правам человека и независимому контролю — а не частной мести или государственному произволу.
Узость этого определения — одновременно его слабость и достоинство. Оно ничего не говорит о качестве школы, распределении ресурсов, коррупции, исторической памяти и социальной справедливости. Зато помогает не потерять из виду непосредственную задачу. Когда люди гибнут, первая практическая обязанность — остановить гибель. Миротворчество, которое начинает с объяснения сложных причин, но не способно защитить живого человека, рискует превратить глубину анализа в форму морального уклонения.
Негативный мир можно поддерживать разными способами, и они неравноценны. Его основой могут быть взаимное доверие, действующее право и политическое соглашение, а могут — страх, оккупация, диктатура или баланс взаимного уничтожения. Стрельбы нет в обоих случаях, но качество и устойчивость этих состояний совершенно различны.
Поэтому, оценивая негативный мир, нужно задать несколько вопросов. Насилие прекратилось для всех или только исчезло из публичного пространства? Стороны отказались от него или временно потеряли возможность продолжать? Есть ли механизмы контроля и защиты? Можно ли разрешать споры без возвращения к оружию? Кто платит цену за спокойствие?
Негативный мир даёт время. Его нравственная ценность огромна именно потому, что это время получает живой человек. Но его можно использовать для восстановления институтов и доверия — или для перевооружения, пропаганды и подготовки нового витка войны. Здесь и начинается вопрос о позитивном мире.
6. Позитивный мир: что делает мир устойчивым?
Позитивный мир — не постоянная доброжелательность, не отсутствие конфликтов и не всеобщее согласие с действующей властью. Это отношения, институты и культурные нормы, благодаря которым общество выдерживает неизбежные противоречия, не превращая унижение и уничтожение в обычный способ их разрешения.
У Галтунга позитивный мир был тесно связан с социальной справедливостью и отсутствием структурного насилия. Сегодня некоторые организации переводят понятие на язык измеримых условий. Institute for Economics & Peace определяет позитивный мир как установки, институты и структуры, которые создают и поддерживают мирные общества. Его модель включает эффективное государственное управление, справедливое распределение ресурсов, свободный поток информации, хорошие отношения с соседями, высокий человеческий капитал, признание прав других, низкую коррупцию и благоприятную деловую среду. [7]
Такой подход удобен для измерений: абстрактная идея превращается в набор наблюдаемых показателей. Но одновременно он выражает определённое представление о хорошем обществе. Например, благоприятная деловая среда может поддерживать устойчивость, но сама по себе не определяет мир. Индекс показывает статистически связанные условия, а не философскую истину, записанную в природе.
Справедливость остаётся нравственным ядром позитивного мира: прочный мир нельзя строить на системном унижении, бесправии и превращении человека в средство. Но для анализа одного слова «справедливость» недостаточно. Нужно спрашивать, что общество действительно умеет делать: может ли оно удерживать конфликт в рамках права, ограничивать власть, защищать человека и исправлять причинённый вред? Если да, у такого мира есть шанс выдержать новый кризис. Если нет, даже внешне благополучные учреждения могут оказаться декорацией.
Такая устойчивость складывается из разных элементов. Право должно ограничивать произвол и быть доступным тем, кто слабее. Людям нужна реальная возможность влиять на решения и оспаривать их. Общество не должно оставлять целые группы в состоянии хронической уязвимости, а информационная среда — людей беззащитными перед пропагандой. Образование должно учить распознавать эскалацию, коллективную месть и моральное исключение. Ни один из этих элементов не работает сам по себе.
Позитивный мир не отменяет необходимости немедленно защищать человека от непосредственного нападения. Но реальная угроза сама по себе не оправдывает любое средство, названное защитой. Применение силы можно рассматривать лишь как крайнее исключение — когда угроза доказана, менее вредные способы исчерпаны, вред соразмерен, ответственность индивидуализирована, а действия подотчётны. То же относится к принуждению собственных граждан: нельзя спасать общество, превращая человека в средство его спасения. Безопасность, построенная без права, образования и ответственности, со временем сама начинает воспроизводить угрозу, ради защиты от которой её наращивали.
Поэтому позитивный мир нельзя ни экспортировать как готовый набор либеральных институтов, ни оставлять красивым пожеланием. Его проверяют не по названию учреждения, а по реальным возможностям человека: может ли он защитить жизнь, оспорить вред, участвовать в решениях и быть услышанным без обращения к организованному насилию.
У Галтунга позитивный мир был тесно связан с социальной справедливостью и отсутствием структурного насилия. Сегодня некоторые организации переводят понятие на язык измеримых условий. Institute for Economics & Peace определяет позитивный мир как установки, институты и структуры, которые создают и поддерживают мирные общества. Его модель включает эффективное государственное управление, справедливое распределение ресурсов, свободный поток информации, хорошие отношения с соседями, высокий человеческий капитал, признание прав других, низкую коррупцию и благоприятную деловую среду. [7]
Такой подход удобен для измерений: абстрактная идея превращается в набор наблюдаемых показателей. Но одновременно он выражает определённое представление о хорошем обществе. Например, благоприятная деловая среда может поддерживать устойчивость, но сама по себе не определяет мир. Индекс показывает статистически связанные условия, а не философскую истину, записанную в природе.
Справедливость остаётся нравственным ядром позитивного мира: прочный мир нельзя строить на системном унижении, бесправии и превращении человека в средство. Но для анализа одного слова «справедливость» недостаточно. Нужно спрашивать, что общество действительно умеет делать: может ли оно удерживать конфликт в рамках права, ограничивать власть, защищать человека и исправлять причинённый вред? Если да, у такого мира есть шанс выдержать новый кризис. Если нет, даже внешне благополучные учреждения могут оказаться декорацией.
Такая устойчивость складывается из разных элементов. Право должно ограничивать произвол и быть доступным тем, кто слабее. Людям нужна реальная возможность влиять на решения и оспаривать их. Общество не должно оставлять целые группы в состоянии хронической уязвимости, а информационная среда — людей беззащитными перед пропагандой. Образование должно учить распознавать эскалацию, коллективную месть и моральное исключение. Ни один из этих элементов не работает сам по себе.
Позитивный мир не отменяет необходимости немедленно защищать человека от непосредственного нападения. Но реальная угроза сама по себе не оправдывает любое средство, названное защитой. Применение силы можно рассматривать лишь как крайнее исключение — когда угроза доказана, менее вредные способы исчерпаны, вред соразмерен, ответственность индивидуализирована, а действия подотчётны. То же относится к принуждению собственных граждан: нельзя спасать общество, превращая человека в средство его спасения. Безопасность, построенная без права, образования и ответственности, со временем сама начинает воспроизводить угрозу, ради защиты от которой её наращивали.
Поэтому позитивный мир нельзя ни экспортировать как готовый набор либеральных институтов, ни оставлять красивым пожеланием. Его проверяют не по названию учреждения, а по реальным возможностям человека: может ли он защитить жизнь, оспорить вред, участвовать в решениях и быть услышанным без обращения к организованному насилию.
7. Три слоя насилия: прямой, структурный и культурный
Самая известная часть наследия Галтунга — различение прямого, структурного и культурного насилия. Эту модель часто изображают треугольником или айсбергом. Прямое насилие видно на поверхности; глубже лежат отношения и смыслы, которые делают его вероятным и приемлемым.
7.1. Прямое насилие
У прямого насилия обычно есть конкретное событие, тот, кто его совершает, и непосредственная жертва. Это убийство, пытка, избиение, изнасилование, похищение, бомбардировка, физическая угроза, насильственное перемещение. Его легче фиксировать юридически и статистически: можно установить время, место, последствия и, во многих случаях, ответственного.
Но даже здесь ясность не абсолютна. Государство называет одно действие защитой, противник — агрессией. Вооружённая группа говорит о сопротивлении, жертва — о терроре. Поэтому сам факт вреда нужно отделять от того, как участники его называют. Нравственная оценка действия не должна зависеть только от того, кто совершил его «от нашего имени».
7.2. Структурное насилие
Структурное насилие описывает устойчивый и предотвратимый вред, который возникает не как единичное нападение, а как обычный, предсказуемый результат устройства системы. Человек может систематически лишаться лечения, безопасности, правовой защиты или политического голоса не потому, что один конкретный злодей решил причинить ему вред, а потому, что институты предсказуемо распределяют риск и возможности неравным образом. [5]
Понятие особенно повлияло на исследования общественного здоровья, бедности и дискриминации. Оно помогло увидеть, что отсутствие очевидного палача не означает отсутствия причинного механизма. Система может производить страдание без единого центра, где кто-то подписывает приказ: «причинить страдание». [21]
Но пользоваться этим понятием нужно осторожно. Не всякое неравенство является насилием, не всякий недостаток института равен нападению, а неравный результат не всегда доказывает намерение или единую причину. Если назвать насилием всё, что ограничивает человеческие возможности, термин потеряет различительную силу и превратится из инструмента анализа в общее выражение морального неодобрения.
7.3. Культурное насилие
Культурное насилие — это не «плохая культура» и не обвинение целого народа. Галтунг называл так аспекты религии, идеологии, языка, искусства, науки и символической жизни, которые могут легитимировать прямое или структурное насилие. Культура не обязательно наносит удар. Она объясняет, почему удар в данном случае считается правильным, неизбежным или невидимым. [6]
Культурное оправдание работает через формулы, меняющие нравственное восприятие: «они понимают только силу», «они сами выбрали свою судьбу», «ради будущего придётся пожертвовать некоторыми», «это не люди, а материал», «наше насилие — защита, их защита — преступление». Чем чаще звучат такие формулы, тем меньше внутреннего сопротивления требуется для перехода к прямому вреду.
Однако культура — не программный код, который автоматически определяет поведение. Одни и те же религиозные тексты, исторические мифы и национальные символы можно использовать и для войны, и для примирения. Поэтому анализ должен показывать конкретный механизм оправдания: кто толкует символ, в каком институциональном контексте, для какой аудитории и с какими последствиями.
7.1. Прямое насилие
У прямого насилия обычно есть конкретное событие, тот, кто его совершает, и непосредственная жертва. Это убийство, пытка, избиение, изнасилование, похищение, бомбардировка, физическая угроза, насильственное перемещение. Его легче фиксировать юридически и статистически: можно установить время, место, последствия и, во многих случаях, ответственного.
Но даже здесь ясность не абсолютна. Государство называет одно действие защитой, противник — агрессией. Вооружённая группа говорит о сопротивлении, жертва — о терроре. Поэтому сам факт вреда нужно отделять от того, как участники его называют. Нравственная оценка действия не должна зависеть только от того, кто совершил его «от нашего имени».
7.2. Структурное насилие
Структурное насилие описывает устойчивый и предотвратимый вред, который возникает не как единичное нападение, а как обычный, предсказуемый результат устройства системы. Человек может систематически лишаться лечения, безопасности, правовой защиты или политического голоса не потому, что один конкретный злодей решил причинить ему вред, а потому, что институты предсказуемо распределяют риск и возможности неравным образом. [5]
Понятие особенно повлияло на исследования общественного здоровья, бедности и дискриминации. Оно помогло увидеть, что отсутствие очевидного палача не означает отсутствия причинного механизма. Система может производить страдание без единого центра, где кто-то подписывает приказ: «причинить страдание». [21]
Но пользоваться этим понятием нужно осторожно. Не всякое неравенство является насилием, не всякий недостаток института равен нападению, а неравный результат не всегда доказывает намерение или единую причину. Если назвать насилием всё, что ограничивает человеческие возможности, термин потеряет различительную силу и превратится из инструмента анализа в общее выражение морального неодобрения.
7.3. Культурное насилие
Культурное насилие — это не «плохая культура» и не обвинение целого народа. Галтунг называл так аспекты религии, идеологии, языка, искусства, науки и символической жизни, которые могут легитимировать прямое или структурное насилие. Культура не обязательно наносит удар. Она объясняет, почему удар в данном случае считается правильным, неизбежным или невидимым. [6]
Культурное оправдание работает через формулы, меняющие нравственное восприятие: «они понимают только силу», «они сами выбрали свою судьбу», «ради будущего придётся пожертвовать некоторыми», «это не люди, а материал», «наше насилие — защита, их защита — преступление». Чем чаще звучат такие формулы, тем меньше внутреннего сопротивления требуется для перехода к прямому вреду.
Однако культура — не программный код, который автоматически определяет поведение. Одни и те же религиозные тексты, исторические мифы и национальные символы можно использовать и для войны, и для примирения. Поэтому анализ должен показывать конкретный механизм оправдания: кто толкует символ, в каком институциональном контексте, для какой аудитории и с какими последствиями.
ЧАСТЬ III · ВОЗМОЖНОСТИ И ПРЕДЕЛЫ ПОЗИТИВНОГО МИРА
8. Конфликт, сопротивление и мир
В общественной дискуссии конфликт часто смешивают с насилием. Конфликт возникает там, где потребности, интересы, ценности, воспоминания или представления о справедливости несовместимы. Это нормальная часть совместной жизни. Насилие — один из способов обращения с конфликтом, но не его синоним.
Общество без конфликта возможно лишь при двух условиях: либо все люди стали одинаковыми, либо часть людей лишилась права выражать различия. Первое невозможно, второе называется подавлением. Поэтому внешне спокойная система может быть глубоко немирной: конфликт не исчез, а вытеснен из языка, суда, политики и публичной памяти.
Позитивный мир не устраняет несогласие; он расширяет возможности выражать его и добиваться перемен. Выборы, суд, забастовка, профсоюз, расследование, журналистика, общественная кампания, посредничество и гражданское неповиновение помогают не допустить, чтобы конфликт превратился в уничтожение.
С этой точки зрения протест не обязательно является угрозой миру. Иногда он показывает, что мирные институты ещё живы. И наоборот, «стабильность», которую поддерживают страхом перед наказанием, может скрывать и накапливать более опасное напряжение. Тишина не лечит противоречие, если за ней нет права говорить.
Различение конфликта и насилия важно также для педагогики. Детей часто учат, что хороший человек не сердится, не спорит и уступает. Такая модель воспитывает не мир, а беспомощность или скрытую агрессию. Мирная грамотность должна учить выражать границы, называть вред, защищать слабого и выдерживать несогласие без унижения другого.
Конфликт способен разрушать, но порой именно он обнаруживает скрытую несправедливость и становится началом перемен. Задача не в том, чтобы стереть различия, а в том, чтобы изменить форму борьбы. Джон Пол Ледерак называл это трансформацией конфликта: внимание направляется не только на конкретный эпизод, но и на отношения, структуры и культурные модели, которые конфликт делает видимыми. [8]
Отсюда следует ещё одно ограничение: мир не равен умеренности любой ценой. Ненасильственный конфликт может быть острым, массовым и неудобным. Он нарушает привычный порядок, приносит экономические издержки и заставляет общество смотреть на то, что оно предпочитало не замечать. Оценивать его следует не по комфорту наблюдателя, а по отношению к жизни, достоинству и праву, а также по выбранным средствам. Средства не нейтральны: способы, которыми движение добивается перемен, уже формируют будущий порядок. Принцип Peaceful World «Мирный Мир — мирными методами» означает, что сегодняшняя практика уже должна воплощать черты общества, которое мы хотим построить. [20]
Общество без конфликта возможно лишь при двух условиях: либо все люди стали одинаковыми, либо часть людей лишилась права выражать различия. Первое невозможно, второе называется подавлением. Поэтому внешне спокойная система может быть глубоко немирной: конфликт не исчез, а вытеснен из языка, суда, политики и публичной памяти.
Позитивный мир не устраняет несогласие; он расширяет возможности выражать его и добиваться перемен. Выборы, суд, забастовка, профсоюз, расследование, журналистика, общественная кампания, посредничество и гражданское неповиновение помогают не допустить, чтобы конфликт превратился в уничтожение.
С этой точки зрения протест не обязательно является угрозой миру. Иногда он показывает, что мирные институты ещё живы. И наоборот, «стабильность», которую поддерживают страхом перед наказанием, может скрывать и накапливать более опасное напряжение. Тишина не лечит противоречие, если за ней нет права говорить.
Различение конфликта и насилия важно также для педагогики. Детей часто учат, что хороший человек не сердится, не спорит и уступает. Такая модель воспитывает не мир, а беспомощность или скрытую агрессию. Мирная грамотность должна учить выражать границы, называть вред, защищать слабого и выдерживать несогласие без унижения другого.
Конфликт способен разрушать, но порой именно он обнаруживает скрытую несправедливость и становится началом перемен. Задача не в том, чтобы стереть различия, а в том, чтобы изменить форму борьбы. Джон Пол Ледерак называл это трансформацией конфликта: внимание направляется не только на конкретный эпизод, но и на отношения, структуры и культурные модели, которые конфликт делает видимыми. [8]
Отсюда следует ещё одно ограничение: мир не равен умеренности любой ценой. Ненасильственный конфликт может быть острым, массовым и неудобным. Он нарушает привычный порядок, приносит экономические издержки и заставляет общество смотреть на то, что оно предпочитало не замечать. Оценивать его следует не по комфорту наблюдателя, а по отношению к жизни, достоинству и праву, а также по выбранным средствам. Средства не нейтральны: способы, которыми движение добивается перемен, уже формируют будущий порядок. Принцип Peaceful World «Мирный Мир — мирными методами» означает, что сегодняшняя практика уже должна воплощать черты общества, которое мы хотим построить. [20]
9. Где существует мир: ситуация, отношения, институты и человеческие навыки
Большая часть путаницы возникает потому, что одним словом «мир» описывают разные уровни. Государство может не участвовать в войне, но внутри него часть людей живёт под постоянной угрозой. Два государства могут формально не воевать, оставаясь врагами, готовыми к столкновению. Внутри вооружённого конфликта, наоборот, могут сохраняться отдельные отношения сотрудничества. Школа способна преподавать права человека и одновременно воспроизводить унижение в повседневной дисциплине.
Прежде чем измерять мир, нужно понять, о каком уровне идёт речь: о ситуации, то есть прекращении конкретного насилия; об отношениях, где важны признание, доверие и отсутствие доминирования; об институтах и надёжности права; или о людях и сообществах — их знаниях, привычках и нравственной устойчивости. Исследования мира как качества отношений — relational peace — предлагают смотреть не только на территории, но и на поведение участников, взаимное признание, доверие и представление о характере связи между ними. [23]
Эти уровни нередко расходятся. Отношения между элитами могут стать мирными быстрее, чем отношения между сообществами. Институты существуют на бумаге, но не вызывают доверия; люди владеют навыками диалога, однако вынуждены действовать внутри репрессивной системы. Бывает и наоборот: хорошие правила разрушаются, потому что общество не научилось применять их одинаково к «своим» и «чужим».
В этой работе мы различаем четыре уровня анализа. Ситуационный показывает, прекращён ли непосредственный вред, а уровень отношений — каково качество взаимодействия и взаимного признания. Институциональный уровень отвечает на вопрос, есть ли надёжные способы защищаться от частного, группового и государственного принуждения, участвовать в принятии решений и разрешать споры. Человеческий уровень показывает, способны ли люди замечать эскалацию и выбирать действия, которые не умножают вред. Такая схема не отменяет различия между негативным и позитивным миром, а объясняет, почему одной пары терминов часто недостаточно для точного диагноза.
Прежде чем измерять мир, нужно понять, о каком уровне идёт речь: о ситуации, то есть прекращении конкретного насилия; об отношениях, где важны признание, доверие и отсутствие доминирования; об институтах и надёжности права; или о людях и сообществах — их знаниях, привычках и нравственной устойчивости. Исследования мира как качества отношений — relational peace — предлагают смотреть не только на территории, но и на поведение участников, взаимное признание, доверие и представление о характере связи между ними. [23]
Эти уровни нередко расходятся. Отношения между элитами могут стать мирными быстрее, чем отношения между сообществами. Институты существуют на бумаге, но не вызывают доверия; люди владеют навыками диалога, однако вынуждены действовать внутри репрессивной системы. Бывает и наоборот: хорошие правила разрушаются, потому что общество не научилось применять их одинаково к «своим» и «чужим».
В этой работе мы различаем четыре уровня анализа. Ситуационный показывает, прекращён ли непосредственный вред, а уровень отношений — каково качество взаимодействия и взаимного признания. Институциональный уровень отвечает на вопрос, есть ли надёжные способы защищаться от частного, группового и государственного принуждения, участвовать в принятии решений и разрешать споры. Человеческий уровень показывает, способны ли люди замечать эскалацию и выбирать действия, которые не умножают вред. Такая схема не отменяет различия между негативным и позитивным миром, а объясняет, почему одной пары терминов часто недостаточно для точного диагноза.
10. От прекращения огня к устойчивому миру
Переход от негативного мира к позитивному не проходит по прямой и не делится на аккуратные этапы. Нельзя сначала окончательно обеспечить безопасность, а затем уже заняться справедливостью, памятью и образованием: эти процессы идут одновременно и влияют друг на друга. Политическое участие может помочь сохранить прекращение огня, нерешённый вопрос ответственности — разрушить доверие, а слишком раннее требование примирения — восприниматься как новая форма насилия.
Доклад Генерального секретаря ООН «Повестка дня для мира» 1992 года различал превентивную дипломатию, миротворчество, поддержание мира и постконфликтное миростроительство. Он изменил сам взгляд на мир: международное сообщество стало описывать его не как один подписанный документ, а как ряд взаимосвязанных задач — предотвращение, остановку, поддержание и восстановление. [9]
Белфастское соглашение 1998 года показывает, как такой переход можно закрепить в институтах. Оно не ограничилось прекращением насилия, а включило новые политические структуры, принцип согласия, сотрудничество между юрисдикциями, права и равенство. Соглашение не уничтожило идентичности и исторические разногласия, но создало архитектуру, внутри которой их можно было выражать, не возвращаясь к прежнему уровню насилия. [10]
Но ни один договор сам по себе не отменяет травму и социальное неравенство. Подписанный текст может изменить правила, но не меняет мгновенно память, семейные истории, пространственную сегрегацию и привычки недоверия. Мир требует постоянной работы с институтами. Им нужны политическая воля, ресурсы, образование и готовность исправлять новые ошибки.
Совместное исследование ООН и Всемирного банка «Pathways for Peace» подчёркивало значение участия разных групп, раннего предотвращения и институтов, способных управлять рисками до того, как конфликт превращается в массовое насилие. Важный вывод исследования: предотвращение — не отдельная отрасль и не единичный проект. Оно зависит от того, как общество распределяет власть, ресурсы, безопасность и возможность быть услышанным. [11]
Устойчивый мир нельзя построить одним универсальным инструментом. Без права безопасность легко превращается в подавление; право, недоступное человеку, остаётся пустым текстом; диалог без ответственности становится требованием забыть. Память без перспективы совместного будущего может стать школой наследственной мести. Образование без изменения институтов учит словам, которые ежедневная жизнь опровергает.
В 2016 году Генеральная Ассамблея и Совет Безопасности ООН закрепили понятие поддержания мира — sustaining peace — как непрерывную задачу: предотвращать возникновение, эскалацию, продолжение и повторение конфликтов, устранять их коренные причины, восстанавливать разрушенное и поддерживать развитие. Важен не новый термин сам по себе, а отказ от модели, в которой мир начинается только после войны и заканчивается вместе с закрытием проекта. [28]
«Новая повестка дня для мира» 2023 года снова связывает предотвращение с международным правом, доверием, неравенством, цифровыми технологиями, климатическими рисками и сокращением человеческих потерь от применения оружия. Документ расширяет круг задач, но чем шире становится понятие мира, тем важнее различать уровни анализа, ответственных и проверяемые механизмы. [29]
Доклад Генерального секретаря ООН «Повестка дня для мира» 1992 года различал превентивную дипломатию, миротворчество, поддержание мира и постконфликтное миростроительство. Он изменил сам взгляд на мир: международное сообщество стало описывать его не как один подписанный документ, а как ряд взаимосвязанных задач — предотвращение, остановку, поддержание и восстановление. [9]
Белфастское соглашение 1998 года показывает, как такой переход можно закрепить в институтах. Оно не ограничилось прекращением насилия, а включило новые политические структуры, принцип согласия, сотрудничество между юрисдикциями, права и равенство. Соглашение не уничтожило идентичности и исторические разногласия, но создало архитектуру, внутри которой их можно было выражать, не возвращаясь к прежнему уровню насилия. [10]
Но ни один договор сам по себе не отменяет травму и социальное неравенство. Подписанный текст может изменить правила, но не меняет мгновенно память, семейные истории, пространственную сегрегацию и привычки недоверия. Мир требует постоянной работы с институтами. Им нужны политическая воля, ресурсы, образование и готовность исправлять новые ошибки.
Совместное исследование ООН и Всемирного банка «Pathways for Peace» подчёркивало значение участия разных групп, раннего предотвращения и институтов, способных управлять рисками до того, как конфликт превращается в массовое насилие. Важный вывод исследования: предотвращение — не отдельная отрасль и не единичный проект. Оно зависит от того, как общество распределяет власть, ресурсы, безопасность и возможность быть услышанным. [11]
Устойчивый мир нельзя построить одним универсальным инструментом. Без права безопасность легко превращается в подавление; право, недоступное человеку, остаётся пустым текстом; диалог без ответственности становится требованием забыть. Память без перспективы совместного будущего может стать школой наследственной мести. Образование без изменения институтов учит словам, которые ежедневная жизнь опровергает.
В 2016 году Генеральная Ассамблея и Совет Безопасности ООН закрепили понятие поддержания мира — sustaining peace — как непрерывную задачу: предотвращать возникновение, эскалацию, продолжение и повторение конфликтов, устранять их коренные причины, восстанавливать разрушенное и поддерживать развитие. Важен не новый термин сам по себе, а отказ от модели, в которой мир начинается только после войны и заканчивается вместе с закрытием проекта. [28]
«Новая повестка дня для мира» 2023 года снова связывает предотвращение с международным правом, доверием, неравенством, цифровыми технологиями, климатическими рисками и сокращением человеческих потерь от применения оружия. Документ расширяет круг задач, но чем шире становится понятие мира, тем важнее различать уровни анализа, ответственных и проверяемые механизмы. [29]
11. Почему нельзя превращать позитивный мир в утопию
Позитивный мир теряет смысл и в противоположной крайности — когда им называют отсутствие всякого неравенства, страдания, отчуждения и конфликта. Тогда это уже не аналитическое понятие, а другое имя совершенного общества. Граница исчезает, и почти любой существующий порядок можно объявить насилием, а радикальное переустройство — заранее оправданным.
Проблема не в чрезмерном стремлении к справедливости, а в том, что исчезают различия. Если один термин одинаково описывает убийство, дискриминацию, неудачную политику, неповоротливость институтов и обычную человеческую ограниченность, он перестаёт помогать. Моральный накал растёт, а точность исчезает.
Есть и более тихая опасность. Власть может сама решить, какие отношения считать гармоничными, какие ценности — зрелыми и какое поведение — мирным. Несогласный тогда превращается в препятствие миру, а педагогика мира — в дисциплину послушания.
Поэтому право на конфликт и критику должно входить в само понимание позитивного мира. Ни государство, ни международная организация, ни Peaceful World не могут объявлять свой образ «мирного человека» окончательным. Мы предлагаем определения и практики, но обязаны оставлять их открытыми для проверки, культурного диалога и пересмотра.
Здесь важен не масштаб обещания, а механизм. Как именно институт причиняет предотвратимый вред? Кто несёт риск? Какие альтернативы реальны? Что изменится после вмешательства и по каким признакам мы поймём, что оно сработало? Где заканчиваются данные и начинается нравственная оценка? Эти вопросы не делают позицию слабее; они не позволяют сильному слову заменить анализ.
Позитивный мир — не рай. Это такое устройство общества, при котором оно умеет замечать вред, ограничивать власть, защищать достоинство и исправлять ошибки, не превращая человека в расходный материал борьбы.
Проблема не в чрезмерном стремлении к справедливости, а в том, что исчезают различия. Если один термин одинаково описывает убийство, дискриминацию, неудачную политику, неповоротливость институтов и обычную человеческую ограниченность, он перестаёт помогать. Моральный накал растёт, а точность исчезает.
Есть и более тихая опасность. Власть может сама решить, какие отношения считать гармоничными, какие ценности — зрелыми и какое поведение — мирным. Несогласный тогда превращается в препятствие миру, а педагогика мира — в дисциплину послушания.
Поэтому право на конфликт и критику должно входить в само понимание позитивного мира. Ни государство, ни международная организация, ни Peaceful World не могут объявлять свой образ «мирного человека» окончательным. Мы предлагаем определения и практики, но обязаны оставлять их открытыми для проверки, культурного диалога и пересмотра.
Здесь важен не масштаб обещания, а механизм. Как именно институт причиняет предотвратимый вред? Кто несёт риск? Какие альтернативы реальны? Что изменится после вмешательства и по каким признакам мы поймём, что оно сработало? Где заканчиваются данные и начинается нравственная оценка? Эти вопросы не делают позицию слабее; они не позволяют сильному слову заменить анализ.
Позитивный мир — не рай. Это такое устройство общества, при котором оно умеет замечать вред, ограничивать власть, защищать достоинство и исправлять ошибки, не превращая человека в расходный материал борьбы.
12. Кто определяет мир: власть, локальный опыт и повседневность
Определение мира никогда не бывает полностью нейтральным: оно распределяет внимание, деньги и легитимность. Когда мир сводят к стабильности государства, протест начинает выглядеть угрозой. Когда его связывают с распространением одной институциональной модели, местные способы совместной жизни объявляют «недостаточно современными». А когда мир понимают как гармонию, пострадавшего могут заставлять примириться раньше, чем признан вред.
Критика так называемого либерального миростроительства показала, что внешние участники нередко переносили в другие страны типовой набор решений: выборы, рыночные реформы, административные преобразования и поддержку гражданского общества — не учитывая местной истории и реальных отношений власти. Это не означает, что права человека и свободные институты являются «чужой культурой». Проблема начинается там, где универсальные принципы подменяют готовой организационной моделью, а участие местных сообществ сводят к консультации после принятия решений. [36]
Подход everyday peace, или «повседневного мира», обращает внимание на незаметные практики, с помощью которых люди избегают эскалации: следят за словами, обходят опасные темы, поддерживают соседские связи и создают неформальные правила сосуществования. Государственные индексы и проектные отчёты часто этого не видят. Но повседневные стратегии нельзя романтизировать: иногда приспособление сохраняет жизнь, а иногда закрепляет молчание и неравенство. Ценность подхода в том, что он возвращает в анализ опыт людей, а не в том, что всякая местная практика автоматически мирна. [25]
Гендерный взгляд меняет масштаб анализа. Страна может не вести войну, но женщины и дети продолжают сталкиваться с домашним, сексуальным или институциональным насилием. Формальный мирный процесс способен оставить без внимания опыт тех, кто почти не представлен за столом переговоров. Повестка ООН «Женщины, мир и безопасность» (Women, Peace and Security) связывает качество мира с участием, защитой, предотвращением и восстановлением. Данные UN Women показывают, что женщины по-прежнему заметно недопредставлены в официальных переговорах, а гендерные положения присутствуют лишь в части соглашений. [31]
Определение мира должно соединять универсальную защиту жизни и достоинства со знанием местного контекста — того, как именно возникает и предотвращается вред. Местный опыт не отменяет права. Универсальный принцип не освобождает от необходимости слушать тех, кто живёт внутри системы.
Критика так называемого либерального миростроительства показала, что внешние участники нередко переносили в другие страны типовой набор решений: выборы, рыночные реформы, административные преобразования и поддержку гражданского общества — не учитывая местной истории и реальных отношений власти. Это не означает, что права человека и свободные институты являются «чужой культурой». Проблема начинается там, где универсальные принципы подменяют готовой организационной моделью, а участие местных сообществ сводят к консультации после принятия решений. [36]
Подход everyday peace, или «повседневного мира», обращает внимание на незаметные практики, с помощью которых люди избегают эскалации: следят за словами, обходят опасные темы, поддерживают соседские связи и создают неформальные правила сосуществования. Государственные индексы и проектные отчёты часто этого не видят. Но повседневные стратегии нельзя романтизировать: иногда приспособление сохраняет жизнь, а иногда закрепляет молчание и неравенство. Ценность подхода в том, что он возвращает в анализ опыт людей, а не в том, что всякая местная практика автоматически мирна. [25]
Гендерный взгляд меняет масштаб анализа. Страна может не вести войну, но женщины и дети продолжают сталкиваться с домашним, сексуальным или институциональным насилием. Формальный мирный процесс способен оставить без внимания опыт тех, кто почти не представлен за столом переговоров. Повестка ООН «Женщины, мир и безопасность» (Women, Peace and Security) связывает качество мира с участием, защитой, предотвращением и восстановлением. Данные UN Women показывают, что женщины по-прежнему заметно недопредставлены в официальных переговорах, а гендерные положения присутствуют лишь в части соглашений. [31]
Определение мира должно соединять универсальную защиту жизни и достоинства со знанием местного контекста — того, как именно возникает и предотвращается вред. Местный опыт не отменяет права. Универсальный принцип не освобождает от необходимости слушать тех, кто живёт внутри системы.
13. Что именно измеряют индексы мира
Желание измерять мир понятно. Без показателей легко объявить успехом количество проведённых конференций, опубликованных деклараций и участников обучения. Но любой индекс сначала отвечает на философский вопрос: какие признаки считать миром, как их взвешивать и каким данным доверять.
Global Peace Index оценивает страны по показателям текущих конфликтов, общественной безопасности и милитаризации. Это преимущественно карта негативного мира: насколько общество затронуто организованным насилием и насколько безопасна повседневная жизнь. Positive Peace Index пытается оценить условия, которые поддерживают устойчивый мир: институты, ресурсы, информацию, права, человеческий капитал и отношения. [7]
Такие индексы помогают сравнивать изменения и замечать риски. Institute for Economics & Peace сопоставляет показатели позитивного мира с текущим уровнем мирности и рассматривает расхождение между ними как возможный сигнал ухудшения. Это полезно для раннего предупреждения, но статистическая связь ещё не объясняет причин. Устойчивая экономика может поддерживать институты, а работающие институты — экономику. Свободный доступ к информации способен снижать риск насилия, однако в поляризованной среде сам по себе не гарантирует содержательной дискуссии.
Индекс неизбежно упрощает культурные различия. Доверие к государству может говорить об эффективности институтов, а может — о страхе или отсутствии другой информации. Низкое число протестов может свидетельствовать о согласии либо о подавлении. Даже высокие показатели образования ещё не означают, что общество умеет противостоять дегуманизации.
Поэтому мир приходится измерять на нескольких уровнях: учитывать число погибших и случаи насилия, работу институтов, доверие, язык, образовательную среду и свидетельства самих людей. Ни один из этих источников не описывает картину целиком.
Охват нельзя путать с реальным изменением. Количество просмотров говорит лишь о том, что материал дошёл до аудитории. Ответы на проверочные вопросы показывают, понял ли человек идею; изменение языка в конкретной ситуации — попытался ли он применить её. Отказ переслать дегуманизирующую информацию, готовность признать вред, причинённый своей группой, или умение защищать человека без коллективной мести и превращения другого в средство — более сложные, но и более содержательные признаки мирной грамотности.
Сравнительная рамка
В 2026 году Global Peace Index по-прежнему строится вокруг трёх крупных областей: текущих внутренних и международных конфликтов, общественной безопасности и милитаризации. Его достоинство — возможность последовательно сравнивать организованное насилие и безопасность в разных странах. Ограничение в том, что основной единицей анализа остаётся государство, поэтому различия внутри страны сжимаются до одного национального показателя. [7]
Для долгосрочной работы полезнее не единый индекс, а система из четырёх групп показателей. Первая фиксирует непосредственный вред: смерти, ранения, угрозы, перемещение и доступ к защите. Вторая оценивает работу институтов: право, участие, коррупцию, доверие и способы разрешения конфликтов. Третья исследует отношения: признание, сегрегацию, сотрудничество и ожидание будущего насилия. Четвёртая оценивает мирную грамотность: понимание механизмов эскалации, качество решений и практические действия.
Global Peace Index оценивает страны по показателям текущих конфликтов, общественной безопасности и милитаризации. Это преимущественно карта негативного мира: насколько общество затронуто организованным насилием и насколько безопасна повседневная жизнь. Positive Peace Index пытается оценить условия, которые поддерживают устойчивый мир: институты, ресурсы, информацию, права, человеческий капитал и отношения. [7]
Такие индексы помогают сравнивать изменения и замечать риски. Institute for Economics & Peace сопоставляет показатели позитивного мира с текущим уровнем мирности и рассматривает расхождение между ними как возможный сигнал ухудшения. Это полезно для раннего предупреждения, но статистическая связь ещё не объясняет причин. Устойчивая экономика может поддерживать институты, а работающие институты — экономику. Свободный доступ к информации способен снижать риск насилия, однако в поляризованной среде сам по себе не гарантирует содержательной дискуссии.
Индекс неизбежно упрощает культурные различия. Доверие к государству может говорить об эффективности институтов, а может — о страхе или отсутствии другой информации. Низкое число протестов может свидетельствовать о согласии либо о подавлении. Даже высокие показатели образования ещё не означают, что общество умеет противостоять дегуманизации.
Поэтому мир приходится измерять на нескольких уровнях: учитывать число погибших и случаи насилия, работу институтов, доверие, язык, образовательную среду и свидетельства самих людей. Ни один из этих источников не описывает картину целиком.
Охват нельзя путать с реальным изменением. Количество просмотров говорит лишь о том, что материал дошёл до аудитории. Ответы на проверочные вопросы показывают, понял ли человек идею; изменение языка в конкретной ситуации — попытался ли он применить её. Отказ переслать дегуманизирующую информацию, готовность признать вред, причинённый своей группой, или умение защищать человека без коллективной мести и превращения другого в средство — более сложные, но и более содержательные признаки мирной грамотности.
Сравнительная рамка
В 2026 году Global Peace Index по-прежнему строится вокруг трёх крупных областей: текущих внутренних и международных конфликтов, общественной безопасности и милитаризации. Его достоинство — возможность последовательно сравнивать организованное насилие и безопасность в разных странах. Ограничение в том, что основной единицей анализа остаётся государство, поэтому различия внутри страны сжимаются до одного национального показателя. [7]
Для долгосрочной работы полезнее не единый индекс, а система из четырёх групп показателей. Первая фиксирует непосредственный вред: смерти, ранения, угрозы, перемещение и доступ к защите. Вторая оценивает работу институтов: право, участие, коррупцию, доверие и способы разрешения конфликтов. Третья исследует отношения: признание, сегрегацию, сотрудничество и ожидание будущего насилия. Четвёртая оценивает мирную грамотность: понимание механизмов эскалации, качество решений и практические действия.
14. Критика Галтунга: где концепция становится слишком широкой
Вклад Галтунга трудно переоценить, но его термины не стоит превращать в неприкосновенную догму. Критика нужна не для того, чтобы отвергнуть исследования мира, а чтобы сделать их точнее. Если мы требуем интеллектуальной честности от военной и государственной риторики, любимые миротворческие концепции тоже должны выдерживать проверку.
14.1. Когда словом «насилие» называют слишком многое
Главное возражение связано с широтой понятия структурного насилия. Оно включает явления, которые обычно описывают как несправедливость, неравенство, власть или неэффективность. Если насилием считать любой разрыв между возможным и фактическим развитием человека, почти всякая предотвратимая потеря возможностей попадёт в эту категорию. Термин сохранит моральную силу, но потеряет аналитическую точность. [12, 13]
14.2. Кто и за что отвечает
При прямом насилии связь между действием и вредом обычно сравнительно ясна. В сложной социальной системе причины распределены: болезнь, бедность или меньшая продолжительность жизни могут зависеть от истории, политики, географии, личных решений и множества институтов. Назвать результат насилием легче, чем проследить ответственность и предложить изменение, которое действительно уменьшит вред.
14.3. Когда позитивный мир становится названием всего хорошего
Если позитивный мир включает полную справедливость, развитие, равенство, права, экологическую устойчивость и психологическое благополучие, исследования мира рискуют вобрать в себя почти все социальные науки. Нильс Петтер Гледич и его соавторы отмечали, что расширение поля помогло поставить важные вопросы, но одновременно размыло его границы и усложнило проверку гипотез. [14]
14.4. Почему ссылки на культуру недостаточно
Культурное насилие иногда используют как универсальное объяснение: общество причиняет вред, потому что его культура этот вред оправдывает. Но любая культура внутренне противоречива. В одной традиции сосуществуют тексты войны и милосердия, иерархии и равенства, мести и прощения. Без анализа конкретных участников и механизмов ссылка на культуру легко превращается в стереотип о целом народе.
14.5. Что подтверждают исследования — и что остаётся спорным
Теорию нужно оценивать не по авторитету основателя, а по тому, насколько хорошо проверяются предложенные ею механизмы. Современные исследования подтверждают часть исходных интуиций: устойчивое неравенство между культурно определёнными группами может повышать риск конфликтной мобилизации, а культурные и статусные иерархии действительно влияют на то, как неравенство становится политическим вопросом.
Но единого ответа исследования не дают. Обзор Hillesund и Østby 2026 года показывает, что неравенство между людьми и между культурно определёнными группами связано с насилием не автоматически: многое зависит от способа измерения, политического контекста и механизмов мобилизации. Для мирной грамотности отсюда следует важный вывод: Галтунг помогает вовремя заметить системную уязвимость, но для ответа нужны более точные показатели и причинные модели, чем могла предложить первоначальная теория. [15]
14.1. Когда словом «насилие» называют слишком многое
Главное возражение связано с широтой понятия структурного насилия. Оно включает явления, которые обычно описывают как несправедливость, неравенство, власть или неэффективность. Если насилием считать любой разрыв между возможным и фактическим развитием человека, почти всякая предотвратимая потеря возможностей попадёт в эту категорию. Термин сохранит моральную силу, но потеряет аналитическую точность. [12, 13]
14.2. Кто и за что отвечает
При прямом насилии связь между действием и вредом обычно сравнительно ясна. В сложной социальной системе причины распределены: болезнь, бедность или меньшая продолжительность жизни могут зависеть от истории, политики, географии, личных решений и множества институтов. Назвать результат насилием легче, чем проследить ответственность и предложить изменение, которое действительно уменьшит вред.
14.3. Когда позитивный мир становится названием всего хорошего
Если позитивный мир включает полную справедливость, развитие, равенство, права, экологическую устойчивость и психологическое благополучие, исследования мира рискуют вобрать в себя почти все социальные науки. Нильс Петтер Гледич и его соавторы отмечали, что расширение поля помогло поставить важные вопросы, но одновременно размыло его границы и усложнило проверку гипотез. [14]
14.4. Почему ссылки на культуру недостаточно
Культурное насилие иногда используют как универсальное объяснение: общество причиняет вред, потому что его культура этот вред оправдывает. Но любая культура внутренне противоречива. В одной традиции сосуществуют тексты войны и милосердия, иерархии и равенства, мести и прощения. Без анализа конкретных участников и механизмов ссылка на культуру легко превращается в стереотип о целом народе.
14.5. Что подтверждают исследования — и что остаётся спорным
Теорию нужно оценивать не по авторитету основателя, а по тому, насколько хорошо проверяются предложенные ею механизмы. Современные исследования подтверждают часть исходных интуиций: устойчивое неравенство между культурно определёнными группами может повышать риск конфликтной мобилизации, а культурные и статусные иерархии действительно влияют на то, как неравенство становится политическим вопросом.
Но единого ответа исследования не дают. Обзор Hillesund и Østby 2026 года показывает, что неравенство между людьми и между культурно определёнными группами связано с насилием не автоматически: многое зависит от способа измерения, политического контекста и механизмов мобилизации. Для мирной грамотности отсюда следует важный вывод: Галтунг помогает вовремя заметить системную уязвимость, но для ответа нужны более точные показатели и причинные модели, чем могла предложить первоначальная теория. [15]
15. За пределами Галтунга: что добавили новые подходы
Критика позитивного мира не вернула исследование к формуле «нет войны — значит, есть мир». Скорее, одна большая концепция распалась на несколько более точных вопросов. Что происходит с конкретным человеком? Каково качество отношений? Что люди делают в повседневности? Насколько договор выдерживает новый кризис? Как связаны местный, национальный и глобальный уровни?
15.1. Безопасность человека (human security)
Подход к безопасности человека — human security — переносит внимание с государства на выживание, возможность обеспечивать себя и достоинство конкретного человека. Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 66/290 подчёркивает ориентацию на человека, учёт контекста, предотвращение, защиту и расширение возможностей. Это не синоним позитивного мира, но важная поправка: государство может быть защищено территориально, тогда как его граждане живут в страхе, бедности и бесправии. [27]
15.2. Мир как качество отношений (relational peace)
Реляционные подходы спрашивают не только, есть ли насилие на определённой территории, но и какие отношения сложились между участниками. В модели Söderström, Åkebo и Jarstad мирные отношения предполагают обсуждение разногласий, отсутствие доминирования, сотрудничество, взаимное признание, доверие и восприятие другой стороны как законного партнёра или друга. [23] Morgan Brigg предлагает смотреть шире: relational peace — это не просто перечень признаков, а понимание мира как результата постоянно меняющихся связей. Такой взгляд лучше учитывает процесс и культурное разнообразие, хотя его сложнее применять по единым критериям в разных контекстах. [24]
15.3. Повседневный мир (everyday peace)
Повседневный подход замечает то, что обычно не попадает в договоры и национальные индексы: как люди снижают напряжение, договариваются о пользовании пространством, сохраняют связи между группами и избегают слов, способных запустить насилие. Ценность подхода — в этих деталях. Однако он не должен оправдывать приспособление к угнетению: иногда молчание сохраняет жизнь, а иногда лишь показывает, что мира ещё нет.
15.4. Долговечность и восстановление: stable, quality и sustaining peace
Кеннет Боулдинг писал о stable peace — отношениях, в которых война становится практически немыслимой. Питер Валленстин развивал понятие quality peace, обращая внимание на безопасность, достоинство и взаимодействие после гражданской войны. ООН использует sustaining peace для описания непрерывной работы по предотвращению конфликтов и восстановлению после них. [18, 28, 33] Вместо идеальной конечной точки внимание переносится на долговечность мира, его качество и способность переживать новые напряжения.
15.5. Как связаны разные уровни (трансскалярный подход)
Позитивный мир нельзя строить только на одном уровне. Глобальные финансовые, технологические и правовые процессы влияют на местные конфликты, а повседневные отношения поддерживают или подрывают национальные договоры. Gearoid Millar предлагает понимать позитивный мир как систему, связывающую уровни от местного до глобального, а не как набор качеств отдельного государства. [26]
Эти подходы не складываются в новую идеальную формулу. Каждый отвечает на свой вопрос: один ставит в центр безопасность человека, другой — отношения, третий — повседневную практику, четвёртый — долговечность, пятый — связь разных уровней. Вместе они дают более честную картину, чем попытка заставить одно понятие позитивного мира объяснить всё.
15.1. Безопасность человека (human security)
Подход к безопасности человека — human security — переносит внимание с государства на выживание, возможность обеспечивать себя и достоинство конкретного человека. Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 66/290 подчёркивает ориентацию на человека, учёт контекста, предотвращение, защиту и расширение возможностей. Это не синоним позитивного мира, но важная поправка: государство может быть защищено территориально, тогда как его граждане живут в страхе, бедности и бесправии. [27]
15.2. Мир как качество отношений (relational peace)
Реляционные подходы спрашивают не только, есть ли насилие на определённой территории, но и какие отношения сложились между участниками. В модели Söderström, Åkebo и Jarstad мирные отношения предполагают обсуждение разногласий, отсутствие доминирования, сотрудничество, взаимное признание, доверие и восприятие другой стороны как законного партнёра или друга. [23] Morgan Brigg предлагает смотреть шире: relational peace — это не просто перечень признаков, а понимание мира как результата постоянно меняющихся связей. Такой взгляд лучше учитывает процесс и культурное разнообразие, хотя его сложнее применять по единым критериям в разных контекстах. [24]
15.3. Повседневный мир (everyday peace)
Повседневный подход замечает то, что обычно не попадает в договоры и национальные индексы: как люди снижают напряжение, договариваются о пользовании пространством, сохраняют связи между группами и избегают слов, способных запустить насилие. Ценность подхода — в этих деталях. Однако он не должен оправдывать приспособление к угнетению: иногда молчание сохраняет жизнь, а иногда лишь показывает, что мира ещё нет.
15.4. Долговечность и восстановление: stable, quality и sustaining peace
Кеннет Боулдинг писал о stable peace — отношениях, в которых война становится практически немыслимой. Питер Валленстин развивал понятие quality peace, обращая внимание на безопасность, достоинство и взаимодействие после гражданской войны. ООН использует sustaining peace для описания непрерывной работы по предотвращению конфликтов и восстановлению после них. [18, 28, 33] Вместо идеальной конечной точки внимание переносится на долговечность мира, его качество и способность переживать новые напряжения.
15.5. Как связаны разные уровни (трансскалярный подход)
Позитивный мир нельзя строить только на одном уровне. Глобальные финансовые, технологические и правовые процессы влияют на местные конфликты, а повседневные отношения поддерживают или подрывают национальные договоры. Gearoid Millar предлагает понимать позитивный мир как систему, связывающую уровни от местного до глобального, а не как набор качеств отдельного государства. [26]
Эти подходы не складываются в новую идеальную формулу. Каждый отвечает на свой вопрос: один ставит в центр безопасность человека, другой — отношения, третий — повседневную практику, четвёртый — долговечность, пятый — связь разных уровней. Вместе они дают более честную картину, чем попытка заставить одно понятие позитивного мира объяснить всё.
16. Что сохранилось после критики
Критика не возвращает нас к пониманию мира как простого отсутствия боя. Формально спокойное общество может годами воспроизводить унижение, страх, исключение и уязвимость. Сами по себе эти процессы не ведут к войне, но в определённых условиях делают людей уязвимее для пропаганды, политической мобилизации, основанной на языке вражды, и принуждения к участию в войне.
От Галтунга остаётся прежде всего привычка смотреть дальше отдельного выстрела. Прямой вред, институты и культура не образуют механической цепочки, но влияют друг на друга. Долгая война меняет право, экономику, образование и язык. Дискриминационный порядок делает пропаганду убедительнее, а дегуманизация снижает нравственную цену следующего удара.
Глубина объяснения зависит не от слова «структура», а от того, показан ли механизм: кто принимает решения, как распределяется риск, какие признаки предшествуют эскалации, какое вмешательство действительно уменьшит вред и какие новые проблемы оно создаст. Для мирного образования это особенно важно: добрые намерения слишком легко принимают за доказанный результат.
Остаётся и созидательная задача. Недостаточно повторять, чего мы не хотим: обществу нужны действующие альтернативы насилию — право, навыки, формы участия, культурные образы, экономические стимулы и организации, способные сохранять эти возможности во время кризиса. Пустота редко остаётся мирной; её занимает тот, у кого уже есть язык, ресурсы и дисциплина. [16, 18, 19]
От Галтунга остаётся прежде всего привычка смотреть дальше отдельного выстрела. Прямой вред, институты и культура не образуют механической цепочки, но влияют друг на друга. Долгая война меняет право, экономику, образование и язык. Дискриминационный порядок делает пропаганду убедительнее, а дегуманизация снижает нравственную цену следующего удара.
Глубина объяснения зависит не от слова «структура», а от того, показан ли механизм: кто принимает решения, как распределяется риск, какие признаки предшествуют эскалации, какое вмешательство действительно уменьшит вред и какие новые проблемы оно создаст. Для мирного образования это особенно важно: добрые намерения слишком легко принимают за доказанный результат.
Остаётся и созидательная задача. Недостаточно повторять, чего мы не хотим: обществу нужны действующие альтернативы насилию — право, навыки, формы участия, культурные образы, экономические стимулы и организации, способные сохранять эти возможности во время кризиса. Пустота редко остаётся мирной; её занимает тот, у кого уже есть язык, ресурсы и дисциплина. [16, 18, 19]
ЧАСТЬ IV · РАБОЧАЯ МОДЕЛЬ PEACEFUL WORLD
17. Рабочее определение мира Peaceful World
Peaceful World предлагает рабочее определение, которое соединяет нравственный горизонт с критериями, пригодными для анализа и образования. Нижняя граница здесь — прекращение прямого насилия, отказ нормализовать убийство и превращать человека в средство политической цели, а также обязанность исчерпать ненасильственные способы защиты. Нравственный горизонт — мир, в котором защита жизни не строится на принесении одних людей в жертву другим, а ненасильственные способы всё чаще позволяют обходиться без причинения вреда. Определение должно охватывать систему целиком, но позволять проверять конкретные решения. С ним можно спорить, его можно уточнять и превращать в образовательные цели. [20]
РАБОЧЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ
Мир — это способность общества постоянно защищать жизнь и достоинство и проходить через конфликты, не превращая убийство, унижение и коллективное наказание в норму. Эту способность поддерживают люди, отношения и институты. Если вред уже причинён, мир требует восстанавливать безопасность, право и возможность общего будущего. Его нравственный вектор — общество, в котором защита жизни не требует приносить одних людей в жертву другим, ненасильственные способы всё чаще позволяют обходиться без причинения вреда, а убийство перестаёт быть обычным политическим инструментом.
Каждое слово в этом определении важно. Мир не даётся обществу раз и навсегда: его устойчивость проверяет каждый серьёзный кризис. Речь идёт одновременно о людях, отношениях и институтах, потому что личная доброта не заменяет право, а хорошее право не действует без людей, готовых применять его и к «своим». Конфликт здесь не исчезает; меняется способ обращения с ним. Восстановление включено потому, что мир нужен и после того, как вред уже причинён.
Из определения следуют три более узких понятия. Минимальный мир — защищённость от непосредственного организованного насилия, независимо от того, исходит оно от противника, вооружённой группы или собственных институтов. Устойчивый мир — такое состояние отношений и институтов, при котором новый конфликт не возвращает общество к привычному насилию. Мирная грамотность относится к людям и сообществам: понимают ли они механизмы эскалации, умеют ли проверять средства, объявленные защитными, применять один стандарт к «своим» и «чужим» и участвовать в восстановлении.
Это определение не обещает полного счастья, равенства и гармонии. Всё это может укреплять мир, но не является его автоматическим синонимом. Остановить конкретное опасное действие порой необходимо. Но право остановить действие не означает права распоряжаться человеком как средством, а законность сама по себе не доказывает нравственной допустимости. Тот, кто предлагает применить силу или лишить человека свободы, должен доказать конкретную угрозу, крайнюю необходимость, отсутствие менее вредной альтернативы, соразмерность и подотчётность. Исключение не должно становиться нормой.
РАБОЧЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ
Мир — это способность общества постоянно защищать жизнь и достоинство и проходить через конфликты, не превращая убийство, унижение и коллективное наказание в норму. Эту способность поддерживают люди, отношения и институты. Если вред уже причинён, мир требует восстанавливать безопасность, право и возможность общего будущего. Его нравственный вектор — общество, в котором защита жизни не требует приносить одних людей в жертву другим, ненасильственные способы всё чаще позволяют обходиться без причинения вреда, а убийство перестаёт быть обычным политическим инструментом.
Каждое слово в этом определении важно. Мир не даётся обществу раз и навсегда: его устойчивость проверяет каждый серьёзный кризис. Речь идёт одновременно о людях, отношениях и институтах, потому что личная доброта не заменяет право, а хорошее право не действует без людей, готовых применять его и к «своим». Конфликт здесь не исчезает; меняется способ обращения с ним. Восстановление включено потому, что мир нужен и после того, как вред уже причинён.
Из определения следуют три более узких понятия. Минимальный мир — защищённость от непосредственного организованного насилия, независимо от того, исходит оно от противника, вооружённой группы или собственных институтов. Устойчивый мир — такое состояние отношений и институтов, при котором новый конфликт не возвращает общество к привычному насилию. Мирная грамотность относится к людям и сообществам: понимают ли они механизмы эскалации, умеют ли проверять средства, объявленные защитными, применять один стандарт к «своим» и «чужим» и участвовать в восстановлении.
Это определение не обещает полного счастья, равенства и гармонии. Всё это может укреплять мир, но не является его автоматическим синонимом. Остановить конкретное опасное действие порой необходимо. Но право остановить действие не означает права распоряжаться человеком как средством, а законность сама по себе не доказывает нравственной допустимости. Тот, кто предлагает применить силу или лишить человека свободы, должен доказать конкретную угрозу, крайнюю необходимость, отсутствие менее вредной альтернативы, соразмерность и подотчётность. Исключение не должно становиться нормой.
18. Что делает мир устойчивым
У мирной системы нет единственной опоры. Безопасность, право, политические каналы, социальные условия, культура и человеческие навыки поддерживают друг друга — или тянут друг друга вниз. Их удобнее рассматривать не как лестницу к идеальному обществу, а как четыре области, в каждой из которых возможна своя поломка. [20]
18.1. Безопасность, право и ответственность
В основе — защита от убийства, пытки, нападения, похищения и физического принуждения, независимо от того, исходит угроза от частного лица, вооружённой группы, иностранного государства или собственных властей. Безопасность становится устойчивой только тогда, когда человек может получить правовую защиту, отказаться от участия в убийстве или другом тяжёлом насилии, оспорить решение и добиться признания нарушения. Мир без ответственности легко превращается в мир победителя; ответственность без доказательств и индивидуализации — в коллективное наказание.
18.2. Институты конфликта и социальная устойчивость
Обществу нужны работающие способы вести борьбу без оружия: суды, выборы, переговоры, местное самоуправление, профсоюзы, независимая журналистика, медиация, гражданские организации и протест. Их прочность зависит и от социальной среды. Крайняя бедность, коррупция, сегрегация, закрытое для критики образование и системная безнаказанность не являются одной и той же формой насилия, но создают предсказуемую уязвимость перед страхом, вербовкой и политической манипуляцией.
18.3. Культура, информация и мирная грамотность
Язык медиа, школьные сюжеты, мемы, фильмы, религиозная проповедь и политическая риторика влияют на то, чья боль кажется реальной и какая месть — героической. Здесь мирная грамотность означает умение распознавать дегуманизацию, выдерживать давление своей группы, отличать защиту от мести и от принуждения, переименованного в защиту, понимать травму, не оправдывая причинённый вред, и признавать ответственность «своих». Культура не заменяет право, а личный навык — институт. Но без культурной поддержки и этих навыков формальные институты быстро становятся пустой оболочкой. Поэтому современные рекомендации ЮНЕСКО связывают образование для мира с критическим мышлением, эмпатией и устойчивостью к языку ненависти. [17, 30]
18.4. Восстановление и будущее
После причинённого вреда начинаются задачи, которые невозможно решить одним договором: поиск пропавших, сохранение памяти, восстановление прав, работа с травмой, репарации, общественное признание и изменение отношений. Примирения нельзя требовать раньше правды и безопасности. В то же время память, не оставляющая места общему будущему, может превратиться в передаваемую по наследству готовность к новой войне. Общее будущее включает и безопасность детей и будущих поколений: мир, который просто переносит цену на тех, кто не участвовал в решении, остаётся непрочным.
В разных ситуациях эти области играют разную роль. Иногда образование предотвращает прямой вред, иногда прекращение непосредственного насилия создаёт пространство для образования. Право без культурной поддержки остаётся формальным, а культура без права бессильна перед организованным принуждением. Поэтому устойчивость мира лучше проверять не по красоте отдельных элементов, а по тому, выдерживают ли они общую нагрузку.
Эту модель полезно проверять по трём принципам. Сильное нравственное утверждение должно опираться на факты, показывать механизм и признавать границы уверенности. Единый стандарт не означает равной ответственности: одинаковые критерии могут приводить к разным оценкам, потому что различаются действия, обстоятельства и степень вины. Наконец, система должна уметь исправлять себя — замечать причинённый ею вред, принимать критику и менять то, что не работает, не дожидаясь нового разрушения.
18.1. Безопасность, право и ответственность
В основе — защита от убийства, пытки, нападения, похищения и физического принуждения, независимо от того, исходит угроза от частного лица, вооружённой группы, иностранного государства или собственных властей. Безопасность становится устойчивой только тогда, когда человек может получить правовую защиту, отказаться от участия в убийстве или другом тяжёлом насилии, оспорить решение и добиться признания нарушения. Мир без ответственности легко превращается в мир победителя; ответственность без доказательств и индивидуализации — в коллективное наказание.
18.2. Институты конфликта и социальная устойчивость
Обществу нужны работающие способы вести борьбу без оружия: суды, выборы, переговоры, местное самоуправление, профсоюзы, независимая журналистика, медиация, гражданские организации и протест. Их прочность зависит и от социальной среды. Крайняя бедность, коррупция, сегрегация, закрытое для критики образование и системная безнаказанность не являются одной и той же формой насилия, но создают предсказуемую уязвимость перед страхом, вербовкой и политической манипуляцией.
18.3. Культура, информация и мирная грамотность
Язык медиа, школьные сюжеты, мемы, фильмы, религиозная проповедь и политическая риторика влияют на то, чья боль кажется реальной и какая месть — героической. Здесь мирная грамотность означает умение распознавать дегуманизацию, выдерживать давление своей группы, отличать защиту от мести и от принуждения, переименованного в защиту, понимать травму, не оправдывая причинённый вред, и признавать ответственность «своих». Культура не заменяет право, а личный навык — институт. Но без культурной поддержки и этих навыков формальные институты быстро становятся пустой оболочкой. Поэтому современные рекомендации ЮНЕСКО связывают образование для мира с критическим мышлением, эмпатией и устойчивостью к языку ненависти. [17, 30]
18.4. Восстановление и будущее
После причинённого вреда начинаются задачи, которые невозможно решить одним договором: поиск пропавших, сохранение памяти, восстановление прав, работа с травмой, репарации, общественное признание и изменение отношений. Примирения нельзя требовать раньше правды и безопасности. В то же время память, не оставляющая места общему будущему, может превратиться в передаваемую по наследству готовность к новой войне. Общее будущее включает и безопасность детей и будущих поколений: мир, который просто переносит цену на тех, кто не участвовал в решении, остаётся непрочным.
В разных ситуациях эти области играют разную роль. Иногда образование предотвращает прямой вред, иногда прекращение непосредственного насилия создаёт пространство для образования. Право без культурной поддержки остаётся формальным, а культура без права бессильна перед организованным принуждением. Поэтому устойчивость мира лучше проверять не по красоте отдельных элементов, а по тому, выдерживают ли они общую нагрузку.
Эту модель полезно проверять по трём принципам. Сильное нравственное утверждение должно опираться на факты, показывать механизм и признавать границы уверенности. Единый стандарт не означает равной ответственности: одинаковые критерии могут приводить к разным оценкам, потому что различаются действия, обстоятельства и степень вины. Наконец, система должна уметь исправлять себя — замечать причинённый ею вред, принимать критику и менять то, что не работает, не дожидаясь нового разрушения.
19. Мирная грамотность: как различать уровни
Мирная грамотность — не умение повторить правильное определение позитивного мира. Она нужна, чтобы ориентироваться в ситуациях, где одни и те же нравственные слова служат противоположным целям. Мир, защита, справедливость, безопасность и примирение становятся опасными именно тогда, когда теряют границы.
Человек с развитой мирной грамотностью видит, что прекращение огня сохраняет жизнь, но не обязательно восстанавливает право. Он понимает, что несправедливость может требовать сопротивления, однако сопротивление не даёт права на любой вред. Он различает понимание причины и оправдание поступка, признаёт человеческое достоинство виновного и одновременно не отменяет его ответственности.
Такая грамотность требует различать масштабы. Личный конфликт нельзя автоматически описывать как войну, а международную агрессию — как простой сбой коммуникации. Навыки диалога полезны, но не заменяют необходимости немедленно остановить организованное нападение; в то же время ссылка на защиту не отменяет проверки средств, свободы совести и ограничений власти. Юридическая ответственность необходима, но не исчерпывает работу с травмой и культурой.
Нужна и интеллектуальная осторожность. Сложные конфликты редко помещаются в одну причинную схему, поэтому важно различать: что подтверждено, что остаётся интерпретацией, где начинается моральная оценка и где данных пока недостаточно. Такая дисциплина не ослабляет позицию, а защищает её от пропагандистской самоуверенности.
Главная проверка мирной грамотности — отношение к собственной группе. Дегуманизацию противника заметить легко; труднее увидеть, как своя сторона переименовывает вред, снимает ответственность со «своих» и превращает сострадание в подозрительную слабость. Один из самых редких мирных навыков — применять один и тот же нравственный стандарт к «своим» и «чужим». В этой статье мы называем такой принцип омнипарциальностью. Это не нейтралитет и не деление вины поровну: каждый человек имеет равную нравственную ценность, но действия и ответственность сторон могут различаться.
Одних тестов на знание для измерения мирной грамотности недостаточно. Нужны сценарии, в которых правильные слова сталкиваются с лояльностью, страхом и неопределённостью. Может ли человек осудить вред, причинённый собственной группой, потребовать доказательств необходимости ограничения, не переслать эмоционально убедительную, но неподтверждённую информацию и защитить жертву без коллективной мести? Именно такие решения показывают, стала ли идея практическим навыком.
Человек с развитой мирной грамотностью видит, что прекращение огня сохраняет жизнь, но не обязательно восстанавливает право. Он понимает, что несправедливость может требовать сопротивления, однако сопротивление не даёт права на любой вред. Он различает понимание причины и оправдание поступка, признаёт человеческое достоинство виновного и одновременно не отменяет его ответственности.
Такая грамотность требует различать масштабы. Личный конфликт нельзя автоматически описывать как войну, а международную агрессию — как простой сбой коммуникации. Навыки диалога полезны, но не заменяют необходимости немедленно остановить организованное нападение; в то же время ссылка на защиту не отменяет проверки средств, свободы совести и ограничений власти. Юридическая ответственность необходима, но не исчерпывает работу с травмой и культурой.
Нужна и интеллектуальная осторожность. Сложные конфликты редко помещаются в одну причинную схему, поэтому важно различать: что подтверждено, что остаётся интерпретацией, где начинается моральная оценка и где данных пока недостаточно. Такая дисциплина не ослабляет позицию, а защищает её от пропагандистской самоуверенности.
Главная проверка мирной грамотности — отношение к собственной группе. Дегуманизацию противника заметить легко; труднее увидеть, как своя сторона переименовывает вред, снимает ответственность со «своих» и превращает сострадание в подозрительную слабость. Один из самых редких мирных навыков — применять один и тот же нравственный стандарт к «своим» и «чужим». В этой статье мы называем такой принцип омнипарциальностью. Это не нейтралитет и не деление вины поровну: каждый человек имеет равную нравственную ценность, но действия и ответственность сторон могут различаться.
Одних тестов на знание для измерения мирной грамотности недостаточно. Нужны сценарии, в которых правильные слова сталкиваются с лояльностью, страхом и неопределённостью. Может ли человек осудить вред, причинённый собственной группой, потребовать доказательств необходимости ограничения, не переслать эмоционально убедительную, но неподтверждённую информацию и защитить жертву без коллективной мести? Именно такие решения показывают, стала ли идея практическим навыком.
ЧАСТЬ V · МИР ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ И ПРАКТИЧЕСКИЕ ВОПРОСЫ
20. Что меняется, когда идёт война
Во время войны языком мира особенно легко злоупотреблять. От пострадавших требуют преждевременного примирения, пока они ещё находятся под непосредственной угрозой, а действия «своего» государства выводят из-под нравственной проверки, стоит лишь назвать их защитой. Структурные причины не отменяют ответственности за конкретные действия, но и положение пострадавшей стороны не делает любые средства автоматически допустимыми.
В момент непосредственной угрозы приоритетом остаётся спасение жизни и прекращение нападения. Мирное образование не должно требовать пассивности или оставлять уязвимого один на один с нападающим. Однако защита — это цель, а сила и принуждение — способы, которыми её предлагают достичь. Тот, кто их применяет, обязан показать, что угроза конкретна, применение действительно необходимо, менее вредные альтернативы исчерпаны, вред соразмерен, ответственные отделены от непричастных, действия подотчётны, а причинённый ущерб подлежит восстановлению. [20]
Единый нравственный стандарт не означает нейтральности между агрессором и пострадавшим и не распределяет вину поровну. Агрессию, преступление и сознательную ложь нужно называть по имени, а пострадавшего — защищать. Но один и тот же стандарт должен действовать для всех: агрессия одной стороны не делает автоматически приемлемыми пытки, произвольные задержания, нападения на гражданских, коллективное наказание, дегуманизацию или иное насилие другой стороны.
Война становится ещё и школой. Она обучает языку врага, превращает чрезвычайные меры в привычку, связывает достоинство с местью и приучает видеть в человеке мобилизационную единицу. Если мирное образование откладывают до окончания войны, возвращаться к нему бывает слишком поздно: культурная инфраструктура насилия уже успевает стать повседневностью. Поэтому во время войны оно не может забывать о человеке, который не готов убивать, брать оружие или отдавать свою жизнь государству.
Память и ответственность должны оставлять место будущему, не подменяя его преждевременным примирением. Людей нельзя заставлять забыть или простить ради красивой фотографии. Но если культура передаёт следующему поколению только унаследованную ненависть, она делает новую войну частью воспитания. Право помнить не должно превращаться в обязанность продолжать эту войну.
Когда людей заставляют участвовать в войне, задерживают для комплектования войск или запрещают им выезжать из страны по признаку пола или возраста, это нельзя считать техническими деталями обороны. То же относится к языку, который превращает людей в «мобилизационный ресурс». Это самостоятельные нравственные и правовые проблемы. Внешняя угроза не освобождает государство от обязанности уважать свободу совести. Комитет ООН по правам человека выводит право на отказ от военной службы по убеждениям из свободы мысли, совести и религии. [38] Для Peaceful World отсюда следует и моральное право не участвовать в убийстве. [20]
Международный пакт о гражданских и политических правах закрепляет право покидать любую страну, включая собственную. Ограничения допустимы лишь по закону, при доказанной необходимости, соразмерности и совместимости с другими правами. [37, 39] В этической рамке Peaceful World участие в действиях, связанных с убийством и риском смерти, требует добровольного согласия: государство не вправе заранее назначать человека жертвой. [20]
Ограничить доступ к чувствительной информации или пресечь конкретное опасное действие иногда бывает обоснованно, но необходимость такой меры нельзя объявлять заранее. Нужно показать конкретную угрозу и ясную цель, убедиться, что менее вредные средства исчерпаны, ответственность определена индивидуально, а вмешательство соразмерно и ограничено во времени. Должны сохраняться независимый контроль и возможность обжалования. Чем глубже вмешательство в свободу, тело и жизнь человека, тем выше бремя доказательства. Иначе война перестраивает институты по собственной логике и превращает чрезвычайность в обычный способ управления.
В момент непосредственной угрозы приоритетом остаётся спасение жизни и прекращение нападения. Мирное образование не должно требовать пассивности или оставлять уязвимого один на один с нападающим. Однако защита — это цель, а сила и принуждение — способы, которыми её предлагают достичь. Тот, кто их применяет, обязан показать, что угроза конкретна, применение действительно необходимо, менее вредные альтернативы исчерпаны, вред соразмерен, ответственные отделены от непричастных, действия подотчётны, а причинённый ущерб подлежит восстановлению. [20]
Единый нравственный стандарт не означает нейтральности между агрессором и пострадавшим и не распределяет вину поровну. Агрессию, преступление и сознательную ложь нужно называть по имени, а пострадавшего — защищать. Но один и тот же стандарт должен действовать для всех: агрессия одной стороны не делает автоматически приемлемыми пытки, произвольные задержания, нападения на гражданских, коллективное наказание, дегуманизацию или иное насилие другой стороны.
Война становится ещё и школой. Она обучает языку врага, превращает чрезвычайные меры в привычку, связывает достоинство с местью и приучает видеть в человеке мобилизационную единицу. Если мирное образование откладывают до окончания войны, возвращаться к нему бывает слишком поздно: культурная инфраструктура насилия уже успевает стать повседневностью. Поэтому во время войны оно не может забывать о человеке, который не готов убивать, брать оружие или отдавать свою жизнь государству.
Память и ответственность должны оставлять место будущему, не подменяя его преждевременным примирением. Людей нельзя заставлять забыть или простить ради красивой фотографии. Но если культура передаёт следующему поколению только унаследованную ненависть, она делает новую войну частью воспитания. Право помнить не должно превращаться в обязанность продолжать эту войну.
Когда людей заставляют участвовать в войне, задерживают для комплектования войск или запрещают им выезжать из страны по признаку пола или возраста, это нельзя считать техническими деталями обороны. То же относится к языку, который превращает людей в «мобилизационный ресурс». Это самостоятельные нравственные и правовые проблемы. Внешняя угроза не освобождает государство от обязанности уважать свободу совести. Комитет ООН по правам человека выводит право на отказ от военной службы по убеждениям из свободы мысли, совести и религии. [38] Для Peaceful World отсюда следует и моральное право не участвовать в убийстве. [20]
Международный пакт о гражданских и политических правах закрепляет право покидать любую страну, включая собственную. Ограничения допустимы лишь по закону, при доказанной необходимости, соразмерности и совместимости с другими правами. [37, 39] В этической рамке Peaceful World участие в действиях, связанных с убийством и риском смерти, требует добровольного согласия: государство не вправе заранее назначать человека жертвой. [20]
Ограничить доступ к чувствительной информации или пресечь конкретное опасное действие иногда бывает обоснованно, но необходимость такой меры нельзя объявлять заранее. Нужно показать конкретную угрозу и ясную цель, убедиться, что менее вредные средства исчерпаны, ответственность определена индивидуально, а вмешательство соразмерно и ограничено во времени. Должны сохраняться независимый контроль и возможность обжалования. Чем глубже вмешательство в свободу, тело и жизнь человека, тем выше бремя доказательства. Иначе война перестраивает институты по собственной логике и превращает чрезвычайность в обычный способ управления.
21. Мир — это не пауза
Различие между негативным и позитивным миром не заставляет выбирать один из них. Оно помогает расставить приоритеты и не позволяет откладывать одни задачи до завершения других. Непосредственное насилие нужно останавливать сейчас; одновременно необходимо проверять средства, защищать права, сохранять ненасильственные альтернативы и менять условия, которые делают новый виток насилия вероятным. Если нравственный анализ, образование и права откладываются «до победы» или «до окончания войны», чрезвычайная логика успевает стать постоянной.
Галтунг дал исследованиям мира язык, позволивший увидеть дальше поля боя. Критики напомнили, что широкий взгляд без причинной точности быстро становится моральной метафорой. Оба урока необходимы: нельзя сводить мир к тишине оружия, но нельзя и называть насилием всякое несовершенство мира.
Архитектура мира — не декоративный образ. Её проектируют до катастрофы, проверяют под нагрузкой и ремонтируют после повреждения. Она соединяет безопасность, право, способы вести конфликт, социальную устойчивость, культуру, образование и восстановление. Средства — часть этой конструкции, не менее важная, чем цели: систему нельзя назвать мирной, если спокойствие достигается нормализацией убийства, принуждением или дегуманизацией противника, собственных граждан или несогласных. Убедительный фасад ещё не означает, что архитектура работает. [20]
У войны такая инфраструктура давно существует: бюджеты, ведомства, школы, язык, ритуалы, технологии, образы врага и профессиональная подготовка. Мир слишком долго представляли как настроение или добрую декларацию. Серьёзная альтернатива требует не менее сильной интеллектуальной, образовательной и организационной инфраструктуры, но должна сохранять способность сомневаться в себе.
Мир начинается с того, что человек остаётся жив. Продолжается там, где у него есть право не молчать, отказаться убивать, спорить без оружия и восстанавливать разрушенное. Его нравственный горизонт — общество, в котором защита жизни не строится на принесении одних людей в жертву другим, а лишение жизни перестаёт быть обычным политическим инструментом. Мир проверяется в тот момент, когда новый страх снова предлагает обществу самый знакомый ответ: превратить другого — врага, гражданина или несогласного — в материал.
Практика: пять вопросов к себе
Мирная грамотность начинается не с правильных лозунгов, а с привычки задавать себе неудобные вопросы. Перед тем как поддержать жёсткую меру, переслать новость, вызывающую сильные эмоции, или оправдать действие «своей» стороны, полезно спросить:
Галтунг дал исследованиям мира язык, позволивший увидеть дальше поля боя. Критики напомнили, что широкий взгляд без причинной точности быстро становится моральной метафорой. Оба урока необходимы: нельзя сводить мир к тишине оружия, но нельзя и называть насилием всякое несовершенство мира.
Архитектура мира — не декоративный образ. Её проектируют до катастрофы, проверяют под нагрузкой и ремонтируют после повреждения. Она соединяет безопасность, право, способы вести конфликт, социальную устойчивость, культуру, образование и восстановление. Средства — часть этой конструкции, не менее важная, чем цели: систему нельзя назвать мирной, если спокойствие достигается нормализацией убийства, принуждением или дегуманизацией противника, собственных граждан или несогласных. Убедительный фасад ещё не означает, что архитектура работает. [20]
У войны такая инфраструктура давно существует: бюджеты, ведомства, школы, язык, ритуалы, технологии, образы врага и профессиональная подготовка. Мир слишком долго представляли как настроение или добрую декларацию. Серьёзная альтернатива требует не менее сильной интеллектуальной, образовательной и организационной инфраструктуры, но должна сохранять способность сомневаться в себе.
Мир начинается с того, что человек остаётся жив. Продолжается там, где у него есть право не молчать, отказаться убивать, спорить без оружия и восстанавливать разрушенное. Его нравственный горизонт — общество, в котором защита жизни не строится на принесении одних людей в жертву другим, а лишение жизни перестаёт быть обычным политическим инструментом. Мир проверяется в тот момент, когда новый страх снова предлагает обществу самый знакомый ответ: превратить другого — врага, гражданина или несогласного — в материал.
Практика: пять вопросов к себе
Мирная грамотность начинается не с правильных лозунгов, а с привычки задавать себе неудобные вопросы. Перед тем как поддержать жёсткую меру, переслать новость, вызывающую сильные эмоции, или оправдать действие «своей» стороны, полезно спросить:
- Какое конкретное насилие или вред я сейчас пытаюсь остановить?
- Применяю ли я к «своим» тот же нравственный стандарт, что и к «чужим»?
- Есть ли доказательства, что предлагаемое ограничение или принуждение действительно необходимо и что менее вредные способы исчерпаны?
- Не превращает ли мой язык человека или целую группу в «материал», «ресурс» или коллективного виновного?
- Помогает ли моё действие сохранить возможность общего будущего — или делает следующий виток насилия вероятнее?
Частые вопросы
Да, в ограниченном и чрезвычайно важном смысле. Прекращение огня создаёт негативный мир — прекращает непосредственное насилие. Но оно ещё не доказывает, что устранены причины, изменились отношения и появились надёжные способы разрешать споры без оружия.
Не потому, что он плохой. Термин означает определение через отсутствие: нет войны или прямого насилия. Его нравственная ценность огромна, но само по себе такое определение мало говорит о качестве общества.
Позитивный мир — это способность общества справляться с конфликтами, защищать людей и исправлять причинённый вред так, чтобы насилие не становилось нормой или единственным доступным инструментом.
Конфликт — несовместимость интересов, потребностей или представлений о справедливости. Насилие — один из способов обращения с конфликтом. Мирное общество не устраняет конфликт, а расширяет способы вести его, не разрушая достоинство и не лишая человека жизни.
Нет. Термин полезен, когда можно показать устойчивый и предотвратимый вред, конкретный институциональный механизм, распределение риска и реалистичную альтернативу. Без этого он становится общим выражением морального недовольства.
Можно измерять отдельные условия и навыки: насколько работает право, доверяют ли люди институтам, участвуют ли в принятии решений, как складываются отношения между группами, доступна ли защита и развиваются ли навыки мирной грамотности. Но ни один индекс не может служить полным определением позитивного мира.
Нет. Единый нравственный стандарт для всех сторон — то, что в этой статье называется омнипарциальностью, — не означает нейтральности и не делит ответственность поровну. Он требует одинаково ценить каждого человека и оценивать средства всех сторон по одним и тем же критериям. Поэтому агрессию и конкретную вину нужно называть точно, пострадавшего — защищать, а пытки, коллективное наказание, дегуманизацию и принуждение к участию в войне — не оправдывать ничьим флагом.
Нет. Внешняя угроза обязывает защищать людей, но не даёт государству права распоряжаться их телом и жизнью. С точки зрения Peaceful World участие в действиях, связанных с убийством и риском смерти, требует добровольного согласия. Принуждение не становится приемлемым лишь потому, что названо мобилизацией или защитой.
Peaceful World соединяет четыре уровня анализа — ситуацию, отношения, институты и человеческие навыки — и различает измеримый минимум и нравственный горизонт. Эту рамку дополняют единый нравственный стандарт для всех сторон и бремя доказательства: тот, кто предлагает силу или принуждение, обязан доказать крайнюю необходимость. Такой подход позволяет ценить прекращение насилия, точно различать ответственность и не превращать позитивный мир в название всего хорошего.
Источники и примечания
1. Immanuel Kant. «К вечному миру» (Zum ewigen Frieden), 1795. https://www.gutenberg.org/ebooks/50922
2. United Nations. Charter of the United Nations, 1945. https://www.un.org/en/about-us/un-charter/full-text
3. UNESCO. Constitution of the United Nations Educational, Scientific and Cultural Organization, 1945. https://www.unesco.org/en/legal-affairs/constitution
4. Peace Research Institute Oslo. About PRIO; About the Journal of Peace Research. https://www.prio.org/about; https://www.prio.org/journals/jpr/about
5. Johan Galtung. “Violence, Peace, and Peace Research.” Journal of Peace Research, 6(3), 1969, 167–191. DOI: 10.1177/002234336900600301. https://doi.org/10.1177/002234336900600301
6. Johan Galtung. “Cultural Violence.” Journal of Peace Research, 27(3), 1990, 291–305. DOI: 10.1177/0022343390027003005. https://doi.org/10.1177/0022343390027003005
7. Institute for Economics & Peace. Positive Peace Report 2024; Global Peace Index 2026. https://www.economicsandpeace.org/research/positive-peace-report/; https://www.economicsandpeace.org/report/global-peace-index-2026/
8. John Paul Lederach. Building Peace: Sustainable Reconciliation in Divided Societies. United States Institute of Peace Press, 1997. https://www.usip.org/publications/1997/09/building-peace-sustainable-reconciliation-divided-societies
9. United Nations Secretary-General. An Agenda for Peace: Preventive Diplomacy, Peacemaking and Peace-keeping, A/47/277–S/24111, 1992. https://digitallibrary.un.org/record/144858
10. The Belfast Agreement / Good Friday Agreement, 10 April 1998. https://www.gov.uk/government/publications/the-belfast-agreement
11. United Nations and World Bank. Pathways for Peace: Inclusive Approaches to Preventing Violent Conflict. World Bank, 2018. https://www.worldbank.org/en/topic/fragilityconflictviolence/publication/pathways-for-peace-inclusive-approaches-to-preventing-violent-conflict
12. Andrew Dilts. “Revisiting Johan Galtung’s Concept of Structural Violence.” New Political Science, 34(2), 2012, 191–194. DOI: 10.1080/07393148.2012.676396.
13. Andreas Braun. “Structural Violence—An Analytically Overrated Term.” Zeitschrift für Friedens- und Konfliktforschung, 10, 2021, 5–35. DOI: 10.1007/s42597-021-00057-1.
14. Nils Petter Gleditsch, Jonas Nordkvelle and Håvard Strand. “Peace Research—Just the Study of War?” Journal of Peace Research, 51(2), 2014, 145–158. DOI: 10.1177/0022343313514074.
15. Solveig Hillesund and Gudrun Østby. “Inequality, Culture, and Violence: Assessing the Legacy of Johan Galtung.” Journal of Global Security Studies, 11(2), 2026. https://www.prio.org/publications/14790
16. United Nations General Assembly. Declaration and Programme of Action on a Culture of Peace, A/RES/53/243, 1999. https://digitallibrary.un.org/record/285677
17. UNESCO. Recommendation on Education for Peace, Human Rights and Sustainable Development, adopted 20 November 2023. https://www.unesco.org/en/legal-affairs/recommendation-education-peace-and-human-rights-international-understanding-cooperation-fundamental
18. Kenneth E. Boulding. Stable Peace. University of Texas Press, 1978.
19. John Paul Lederach. The Moral Imagination: The Art and Soul of Building Peace. Oxford University Press, 2005.
20. Peaceful World. «Чертёж Мирного Мира» и библиотека мирной грамотности, 2026. https://peaceful-world.org/manifesto/ru
21. Fernando De Maio and David Ansell. “As Natural as the Air Around Us: On the Origin and Development of the Concept of Structural Violence in Health Research.” International Journal of Health Services, 48(4), 2018, 749–759. DOI: 10.1177/0020731418792825.
22. Paul F. Diehl. “Exploring Peace: Looking Beyond War and Negative Peace.” International Studies Quarterly, 60(1), 2016, 1–10. DOI: 10.1093/isq/sqw005.
23. Johanna Söderström, Malin Åkebo and Anna K. Jarstad. “Friends, Fellows, and Foes: A New Framework for Studying Relational Peace.” International Studies Review, 23(3), 2021, 484–508. DOI: 10.1093/isr/viaa033.
24. Morgan Brigg. “Furthering Relational Approaches to Peace.” Journal of Peace Research, 62(4), 2025, 1046–1060. DOI: 10.1177/00223433241267811.
25. Roger Mac Ginty. “Introduction: The Transcripts of Peace: Public, Hidden or Non-obvious?” Journal of Intervention and Statebuilding, 7(4), 2013, 423–430. DOI: 10.1080/17502977.2012.727535.
26. Gearoid Millar. “Ambition and Ambivalence: Reconsidering Positive Peace as a Trans-scalar Peace System.” Journal of Peace Research, 58(4), 2021, 640–654. DOI: 10.1177/0022343320941909.
27. United Nations General Assembly. Follow-up to paragraph 143 on human security of the 2005 World Summit Outcome, A/RES/66/290, 2012. https://www.un.org/humansecurity/reports-resolutions/
28. United Nations General Assembly Resolution 70/262 and Security Council Resolution 2282 (2016), Review of the United Nations peacebuilding architecture. https://www.un.org/peacebuilding/content/general-assembly-resolution-review-united-nations-peacebuilding-architecture
29. United Nations Secretary-General. Our Common Agenda, Policy Brief 9: A New Agenda for Peace, 2023. https://digitallibrary.un.org/record/4015560
30. UNESCO. Recommendation on Education for Peace, Human Rights and Sustainable Development: An Implementation Guide. UNESCO, 2025. https://www.unesco.org/en/articles/recommendation-education-peace-human-rights-and-sustainable-development-implementation-guide
31. United Nations Security Council Resolution 1325 (2000) on Women, Peace and Security; UN Women. Women, Peace and Security: Facts and Figures, updated 20 October 2025; UN Women. Text and Context: Evaluating Peace Agreements for Their “Gender Perspective”, 2017. https://knowledge.unwomen.org/en/articles/facts-and-figures/facts-and-figures-women-peace-and-security; https://knowledge.unwomen.org/en/digital-library/publications/2017/1/text-and-context-evaluating-peace-agreements
32. Johan Galtung. “Social Cosmology and the Concept of Peace.” Journal of Peace Research, 18(2), 1981, 183–199. DOI: 10.1177/002234338101800207.
33. Peter Wallensteen. Quality Peace: Peacebuilding, Victory, and World Order. Oxford University Press, 2015.
34. Gary Goertz, Paul F. Diehl and Alexandru Balas. The Puzzle of Peace: The Evolution of Peace in the International System. Oxford University Press, 2016.
35. Johan Galtung. “An Editorial.” Journal of Peace Research, 1(1), 1964, 1–4. DOI: 10.1177/002234336400100101. https://doi.org/10.1177/002234336400100101
36. Roger Mac Ginty and Oliver P. Richmond. “The Local Turn in Peace Building: A Critical Agenda for Peace.” Third World Quarterly, 34(5), 2013, 763–783. DOI: 10.1080/01436597.2013.800750. https://doi.org/10.1080/01436597.2013.800750
37. United Nations. International Covenant on Civil and Political Rights, 1966, articles 12 and 18. https://2covenants.ohchr.org/About-ICCPR.html
38. United Nations Human Rights Committee. General Comment No. 22: The Right to Freedom of Thought, Conscience and Religion (Article 18), CCPR/C/21/Rev.1/Add.4, 1993. https://docs.un.org/en/CCPR/C/21/Rev.1/Add.4
39. United Nations Human Rights Committee. General Comment No. 27: Freedom of Movement (Article 12), CCPR/C/21/Rev.1/Add.9, 1999. https://docs.un.org/en/CCPR/C/21/Rev.1/Add.9
Примечание о терминах
В статье используются русские термины «позитивный мир» для positive peace и «негативный мир» для negative peace. Слово «негативный» означает, что мир определяется через отсутствие прямого насилия; оно не говорит, будто такое состояние плохо или лишено нравственной ценности. Термин «структурное насилие» применяется ограниченно — к устойчивому и предотвратимому вреду, который систематически возникает из-за устройства институтов, при условии, что показан конкретный механизм, а не только выражено общее моральное возмущение.
Термин «омнипарциальность» используется здесь для обозначения простого принципа: каждый человек имеет равную нравственную ценность, а действия всех сторон оцениваются по одним критериям. Это не нейтралитет, не деление вины поровну и не отказ от точной ответственности. Напротив, единый стандарт позволяет называть агрессию агрессией и одновременно проверять средства «своей» стороны.
Термин «омнипарциальность» используется здесь для обозначения простого принципа: каждый человек имеет равную нравственную ценность, а действия всех сторон оцениваются по одним критериям. Это не нейтралитет, не деление вины поровну и не отказ от точной ответственности. Напротив, единый стандарт позволяет называть агрессию агрессией и одновременно проверять средства «своей» стороны.
Поделитесь этим текстом
Помогите нам распространять идеи мира
Изучите Чертёж Мирного Мира
Сделайте личный выбор в пользу ненасилия
и присоединитесь к сообществу людей, которые его придерживаются.
Сделайте личный выбор в пользу ненасилия
и присоединитесь к сообществу людей, которые его придерживаются.
