Peaceful World
Ask AI Support
← Все исследования
ИССЛЕДОВАНИЕ · PEACEFUL WORLD

Что такое пацифизм? История идеи и её трудные вопросы

Война, ненасилие, нравственный выбор и обязанность защищать жизнь

Daniel CheОпубликовано 6 ноября 2026 г.

Краткий ответ

Пацифизм — общее название нравственных, философских, религиозных и политических взглядов, объединённых глубоким неприятием войны и насилия. Для одних пацифистов любое намеренное убийство недопустимо. Другие допускают исключения, но считают, что реальные войны редко отвечают условиям морального оправдания. Многие выступают не против сопротивления как такового, а против способов сопротивления, построенных на убийстве и уничтожении противника. Поэтому пацифизм не обязательно означает пассивность, капитуляцию или отказ защищать людей. Самые трудные вопросы возникают там, где невиновному человеку угрожает непосредственное насилие, а мирные способы защиты могут оказаться недостаточными. [1]

«Пацифист» — одно из тех слов, которые произносят и с уважением, и с укором. Для одних это человек, отказавшийся участвовать в войне. Для других — тот, кто рискует оставить без защиты жертву нападения. Между этими образами большое расстояние. Его не преодолеть ни ссылкой на нравственную чистоту, ни насмешкой над «наивным идеализмом». Сначала придётся разобраться, что сами пацифисты считают недопустимым, какие действия предлагают взамен и где проходят пределы их убеждений.

Ценность пацифизма не в готовой формуле поведения. Он задаёт неприятный вопрос институтам и каждому из нас: если человеческая жизнь настолько ценна, почему нас так легко убеждают, что её уничтожение становится нравственно простым, когда меняются мундир, флаг или политическая цель? И встречный вопрос столь же неудобен: если мы не хотим причинять вред нападающему, какие обязанности остаются у нас перед теми, кто нуждается в защите?

Чтобы понять пацифизм, важно не потерять ни один из этих вопросов. Не подменять защиту человека культом силы и не подменять отказ от убийства отказом от ответственности. Эта статья исследует не одну доктрину, а спор, длящийся столетиями и принимающий новые формы с каждой войной, каждым общественным движением и каждым новым способом разрушения.

1. Откуда появилось слово и что оно означает

Само слово моложе многих идей, которые оно обозначает. Французское pacifisme закреплялось в международном мирном движении на рубеже XIX и XX веков; обычно в этой истории называют Эмиля Арно и конгресс мира в Глазго в 1901 году. Первоначально речь шла прежде всего об общественной программе: арбитраже вместо войн, международном праве, разоружении, институтах мирного урегулирования. Эти сторонники мира далеко не всегда считали любую оборонительную силу безусловно недопустимой. После катастрофы Первой мировой войны термин в некоторых странах всё теснее связывали с личным категорическим отказом участвовать в войне. Изменение языка отражало изменение исторического опыта. [2]

Общепринятого определения пацифизма нет. Философ Эндрю Фиала в Стэнфордской философской энциклопедии рассматривает широкий спектр позиций: от почти безусловного отказа от насилия до неприятия войны как общественного института. Различия возникли не из-за недостатка терминологии: люди приходили к неприятию войны разными путями и по-разному проводили границу допустимого. [1]

Здесь особенно важно различить четыре слова. Пацифизм — прежде всего позиция о моральной допустимости войны и насилия. Ненасилие — и нравственный принцип, и множество способов действия: переговоры, бойкоты, забастовки, гражданское неповиновение, отказ от сотрудничества, помощь людям, которым угрожает насилие. Непротивление злу насилием — более специальная нравственная установка, которая может отвергать даже принудительное вмешательство; в русской философии её особенно глубоко осмысливал Лев Толстой. Антивоенная позиция может означать несогласие с конкретной войной и при этом не отвергать войну в принципе.

Поэтому человек способен применять ненасильственные методы, не будучи пацифистом: например, выбирать забастовку потому, что она эффективнее вооружённого восстания. И наоборот, убеждённый противник войны может не участвовать в общественных кампаниях и не предлагать широкой программы гражданского сопротивления. Существуют антимилитаристы, критикующие влияние армии на политику, но признающие вооружённую самооборону. Есть отказники по убеждениям совести, для которых важна прежде всего невозможность лично участвовать в убийстве. Если смешать эти позиции, разговор быстро зайдёт в тупик.

Британский историк Мартин Сидел предложил различать два подхода, которые в английском языке обозначают похожими словами. Первый — личный нравственный отказ от участия в войне. Второй — общественная программа предотвращения войн, допускающая возможность исключений. В научных работах первый подход называют пацифизмом, а второй иногда обозначают словом pacificism. Однако эта терминология не стала общепринятой, и многие авторы употребляют слово «пацифизм» в широком значении. Для русского читателя важнее само различие: личное обязательство не воевать и политическая работа по предотвращению войн не всегда предполагают одинаковые убеждения. [2]

2. Сколько существует пацифизмов

Обычно спор начинают с противопоставления абсолютного и условного пацифизма. Абсолютная позиция утверждает, что война, намеренное убийство или насилие определённого типа недопустимы при любых обстоятельствах. Сила этой позиции — ясная моральная граница, которую нельзя сдвинуть обещанием будущей пользы. Её трудность проявляется в исключительных случаях: если только причинение тяжёлого вреда нападающему способно немедленно остановить убийство невиновного, остаётся ли запрет абсолютным?

Условный пацифизм отвечает осторожнее. Его сторонники допускают, что защитная сила в некоторых обстоятельствах может быть нравственно оправданна. Но они считают многие реальные войны неприемлемыми: из-за неизбирательного вреда, несоразмерности, ненадёжных сведений и возможных альтернатив. Одни отвергают конкретную войну, другие — почти всю современную практику ведения войн, не отвергая саму идею защиты. Различие существенно. В первом случае моральная оценка может измениться вместе с обстоятельствами; во втором под вопросом оказываются сами способы, которыми государства сегодня воюют. [1]

Пацифисты расходятся и в основаниях своих убеждений. Одни исходят из долга: некоторых поступков человек не вправе совершать независимо от возможной пользы. В философии такой подход называют деонтологическим. Другие оценивают последствия: они полагают, что войны, как правило, причиняют больше вреда, чем предотвращают. Это консеквенциалистский подход. Первый сталкивается с конфликтом обязанностей, когда запрет причинить вред вступает в противоречие с долгом защитить другого. Второй должен считаться с фактами: если ограниченное применение силы действительно предотвращает больший вред, довод о последствиях уже не даёт безусловного запрета.

Есть и различие между минимальными и максимальными версиями. Для одних пацифистов главным объектом запрета является межгосударственная война. Другие выступают против смертной казни, пыток, жестокого обращения с животными и вообще намеренного причинения вреда чувствующим существам. Такой взгляд близок некоторым формам ахимсы, но не входит в обязательное определение пацифизма. У разных пацифистов могут быть разные взгляды на питание, действия полиции, уголовное наказание и самооборону.

Наконец, пацифизм бывает личным и универсальным. Человек может считать отказ от оружия своим призванием и не навязывать его окружающим; другой может настаивать, что моральный запрет одинаково обязателен для каждого. В первом случае возникает вопрос: вправе ли человек пользоваться безопасностью, которую обеспечивают те, кто сам согласился применять силу? Во втором — кто уполномочен потребовать от жертвы агрессии не сопротивляться? Разные ответы не отменяют общего неприятия войны, но показывают, почему одного названия недостаточно.

3. История старше названия

Было бы соблазнительно построить красивую линию: древняя Индия, затем христианство, затем Толстой, Ганди и Кинг. Но это превратило бы чужие традиции в ступени заранее приготовленной лестницы. Их собственные цели отличались. Одни искали освобождение от кармической обусловленности; другие — верность религиозному запрету; третьи — новую международную систему; четвёртые — освобождение от колониального господства и гражданское равноправие. Сходство способов не делает все эти движения одной школой.

В джайнизме ахимса — непричинение вреда живому — является центральной дисциплиной этической и духовной жизни. Обеты монашествующих строже повседневных требований к мирянам; забота о малых живых существах там представляет не метафору, а практическое нравственное обязательство. В буддийских традициях отказ от убийства тоже занимает значительное место, но историческое и философское разнообразие буддизма не позволяет объявлять всех буддистов безусловными пацифистами. Индийская «Бхагавад-гита» сама ставит вопрос о долге воина, и позднейшие ненасильственные истолкования этого текста являются именно истолкованиями. Назвать ахимсу древним вариантом современного политического пацифизма можно только с оговоркой об этих различиях. [3]

Раннее христианство знало сильные мотивы отказа от мести, убийства и военной службы. Нагорная проповедь стала одним из важнейших текстов для последующих сторонников непротивления. Но историческая картина первых столетий сложнее утверждения «вся ранняя церковь была пацифистской». В общинах существовали разные практики, известны христиане, служившие солдатами, а критика военной службы могла быть связана не только с убийством, но и с императорским культом. В более поздние века развилась христианская теория ограниченно допустимой войны. История христианства — это не последовательное отступление от одного исходного правила, а продолжительный спор о власти, совести, служении и насилии. [4]

Квакеры, меннониты, Церковь братьев и другие исторические «церкви мира» сделали отказ от участия в войне не только индивидуальным решением, но и устойчивым общественным обычаем. Их опыт важен именно институционально: убеждение было окружено практикой взаимопомощи, альтернативной службы, заботы о пострадавших и иногда посредничества. Это не снимало вопросов о роли государства и безопасности, но показывало, что убеждение может передаваться из поколения в поколение.

Рядом с этими традициями возникали общины, для которых отказ от оружия становился образом жизни. Так, в 1895 году в Российской империи духоборы публично сожгли принадлежавшее им оружие. Это была религиозная община, отвергавшая участие в насилии. Власти ответили наказаниями за отказ от военной службы и другими преследованиями. Поддержка Толстого, квакеров и сочувствующих помогла части духоборов переселиться в Канаду в конце XIX века. Их история не похожа на рассказ о безоблачной победе совести: люди заплатили за свой выбор страданием, изгнанием и потерей привычной жизни. Но она показывает, как сильно отличается пожелание «пусть никто не воюет» от готовности самому понести цену отказа. [21]

В XIX веке получило распространение и политическое мирное движение. Его участники хотели изменить не только поведение отдельных людей, но и сами правила отношений между государствами. Они предлагали международный арбитраж, развитие права, ограничения вооружений. Берта фон Зутнер в романе «Долой оружие!» (1889) рассказала о войне так, чтобы её человеческая цена стала очевидна широкой публике. Джейн Аддамс связывала мир с демократией, общественными реформами и защитой уязвимых людей. Эти люди не всегда разделяли абсолютный запрет на применение силы. Их объединяло стремление создать институты, в которых государствам приходилось бы искать альтернативы войне. [5]

В апреле 1915 года, в разгар Первой мировой войны, женщины из воюющих и нейтральных стран собрались в Гааге. Среди организаторов были врач и общественная деятельница Алетта Якобс и Джейн Аддамс, председательствовавшая на конгрессе. Участницы не могли подписать мирный договор или заставить правительства остановить боевые действия. Но они обсуждали международное посредничество и демократический контроль над дипломатией; затем делегации пытались донести эти предложения до руководителей государств. Из конгресса выросла организация, впоследствии получившая название Женской международной лиги за мир и свободу. Война продолжалась ещё три года, однако участницы продолжали работать над устройством мира, который должен был наступить после неё. [20] [39]

История пацифизма складывается из разных путей: нравственного отказа, общинной жизни, международного права и общественного сопротивления. Их объединяет неприятие войны, но представления о допустимых средствах и обязанностях перед другими у них различаются.

4. Толстой: не отвечать злом на зло

В русской литературе один из самых настойчивых голосов против войны принадлежит Льву Толстому. Работу над «Царством Божиим внутри вас» он завершил в 1893 году. В том же году появились переводы за границей; первые русские издания за пределами Российской империи вышли позднее. В трактате Толстой спорил не только с государственным насилием, но и с привычкой человека перекладывать нравственную ответственность на приказ, должность или закон. Действие, которое в обычной жизни сочли бы преступлением, не становится нравственно безупречным лишь потому, что его приказало совершить государство. Для Толстого военная повинность была предельным испытанием этого убеждения. [35]

Отсюда возникала критика самой системы повиновения. Кто принимает решение о войне, кто исполняет приказ и кто отвечает за гибель человека? Политик ссылается на государственную необходимость, командир — на долг службы, исполнитель — на распоряжение начальника. Между ними будто бы исчезает тот, кто должен отвечать за поступок. Толстой отказывался признавать такую цепочку оправданием. Его вопрос остаётся неудобным и для тех, кто не разделяет радикального непротивления: можно ли считать законность приказа достаточной мерой его нравственной допустимости?

Поэтому толстовское непротивление нельзя отождествлять с бездействием. Отказ участвовать в убийстве, открытая критика властей, помощь преследуемым и готовность самому принять наказание — всё это поступки. Они требуют не только нравственной решимости, но и практического мужества. При этом Толстой гораздо строже многих позднейших сторонников гражданского сопротивления относился к любому принуждению. Его главный интерес состоял не в том, как эффективнее заставить власть уступить, а в том, какой поступок человек может совершить, не предав собственной совести.

За отказ по убеждениям совести люди нередко платили свободой, профессией, домом и отношениями с близкими. Такой выбор нельзя назвать трусостью лишь потому, что человек не берёт оружие. Но личная готовность понести страдание не отвечает автоматически на вопрос, что делать с чужим страданием. Одно дело — отказаться убивать самому; другое — потребовать того же от человека, на которого напали и которому сейчас угрожает смерть. Между добровольным нравственным выбором и требованием принести в жертву другого лежит граница, которую пацифистская философия обязана замечать.

Одним из резких оппонентов Толстого был философ Иван Ильин. В книге «О сопротивлении злу силою» (1925) он отстаивал возможность, а иногда и нравственную необходимость силового пресечения преступного действия. Его вопрос заслуживает серьёзного ответа: разве тот, кто мог остановить нападение и не вмешался, полностью свободен от ответственности за судьбу жертвы? Толстовская традиция отвечает встречным предупреждением: человек, объявивший себя вправе причинять насилие ради добра, рискует принять собственную уверенность за непререкаемый нравственный закон. Остановить зло и присвоить себе право безнаказанно определять, кто является злом, — не одно и то же.

Этот спор не сводится к противопоставлению «добродетельного пацифиста» и «жестокого сторонника силы». Оба могут исходить из обязанности защищать человека, но по-разному понимать границы допустимого вмешательства. Толстовская позиция заставляет внимательно смотреть на средства; возражение Ильина — не забывать о последствиях бездействия. Одна опасность — оправдать жестокость словом «защита». Другая — оставить нуждающегося в помощи человека наедине с нападающим ради собственной верности принципу. Отсюда и начинается труднейшая часть разговора о пацифизме: как оставаться верным отказу от убийства и не становиться равнодушным к тем, кому угрожают.

5. Ганди, Кинг и превращение ненасилия в общественную силу

Махатма Ганди не просто перенял толстовскую критику насилия. Он соединил разные традиции — индийскую ахимсу, религиозную этику, личную дисциплину, идеи Толстого, Торо и других мыслителей — в практику сатьяграхи. В центре этого подхода стояло сопротивление несправедливости без стремления уничтожить человека, которому сопротивляешься. Отказ работать на угнетающую систему, нарушение несправедливого закона, бойкот и массовое гражданское неповиновение превращали нравственное убеждение в политическое действие. Участники заранее понимали, что за него могут последовать аресты и репрессии. Ненасилие здесь не заменяло конфликт миролюбием: оно позволяло вести конфликт другими средствами. [6]

Биография Ганди не позволяет изображать его метод безупречной и неизменной системой. В разные годы он организовывал санитарные подразделения, поддерживавшие британские военные усилия. В 1918 году Ганди лично участвовал в кампании по вербовке индийцев в армию; об этом свидетельствуют его письма и публикации того времени. [33] Его взгляды на кастовые отношения, колониальную власть и допустимые способы сопротивления развивались, а некоторые рекомендации позднее вызывали серьёзные возражения. Признать эти противоречия — не значит отвергнуть сатьяграху. Это значит отказаться от плохого довода, будто истинность нравственного принципа зависит от безошибочности его самого известного сторонника.

Пример Ганди породил и серьёзные возражения. В открытом письме 1939 года философ Мартин Бубер оспорил применимость советов Ганди к судьбе евреев в нацистской Германии. Он сомневался, что методы, действовавшие в условиях британского колониального правления, могут с такой же силой защитить людей от нацистских преследований. Позднее Джордж Оруэлл в эссе «Размышления о Ганди» задал близкий вопрос: что происходит с ненасильственным сопротивлением, когда противник не зависит от общественного согласия и не обязан считаться с открытым протестом? Эти критики не доказывают нравственной допустимости любых военных средств. Но они заставляют проверить важнейшее допущение: способен ли предлагаемый способ защитить людей именно от того противника, с которым они столкнулись? [38]

Рядом с Ганди стоит Абдул Гаффар Хан — один из лидеров движения «Худаи Хидматгар» среди пуштунов Британской Индии. Его участники соединяли мусульманскую религиозную традицию, служение обществу и дисциплинированное ненасильственное сопротивление колониальному господству. Гаффара Хана нередко называют учеником Ганди. Такое определение не совсем ложно, но слишком узко: оно скрывает собственную историю движения, его религиозный язык и общественные отношения, в которых он возник. [7]

Антрополог Мукулика Банерджи показала, что участники «Худаи Хидматгар» переосмысляли привычные представления о чести, мужестве и общественном долге. Колониальная литература охотно изображала пуштунов людьми, склонными к насилию по самой своей природе. История этого движения плохо вписывается в подобный стереотип. Люди не переставали быть частью своей культуры, чтобы научиться ненасильственному сопротивлению. Напротив, они искали для него опору в знакомых ценностях. Отказ от оружия не обязательно означал отказ от мужества; в условиях репрессий он мог требовать мужества особенно тяжёлого. [7]

В Соединённых Штатах Мартин Лютер Кинг развивал политическое ненасилие в борьбе против расовой сегрегации. Бойкоты, марши, гражданское неповиновение и готовность публично нести последствия стали частью стратегии, рассчитанной на изменение законов и общественных отношений. Кинг связывал её с христианским понятием любви к ближнему, но не понимал любовь как требование мириться с унижением. Ненасильственное сопротивление должно было сделать несправедливость видимой, изменить условия, в которых она воспроизводится, и не превращать противника в существо, лишённое достоинства. [8]

Для Кинга вопрос самообороны перестал быть отвлечённым после взрыва у его дома в Монтгомери в январе 1956 года. Родные и друзья опасались нового нападения и убеждали его обеспечить вооружённую охрану. Кинг и его соратники обратились к шерифу за разрешением для ночного охранника носить оружие, но получили отказ. По собственным воспоминаниям Кинга, в семейном доме тогда уже находился пистолет. После обсуждений с Кореттой супруги решили избавиться от оружия, установить прожекторы и нанять невооружённых сторожей. В движении за гражданские права существовали разные взгляды на вооружённую самооборону. Личный выбор Кинга не был правилом для всех участников, но этот эпизод показывает напряжение между безопасностью семьи и избранным им способом сопротивления. [23] [40] [8]

Ещё один, совсем иной пример — женское мирное движение в Либерии. В 2003 году участницы разных религиозных и общественных групп требовали прекращения гражданской войны, организовывали публичные акции и давили на стороны, участвовавшие в переговорах в Аккре. В числе руководительниц движения была Лейма Гбови. Нельзя приписывать ему единоличное окончание войны: на события влияли региональная дипломатия, военная обстановка, международное давление и решения политических лидеров. Но общественное присутствие женщин нарушило привычный порядок, при котором говорить о прекращении войны могли преимущественно вооружённые стороны. Они добивались права влиять на решения, от которых зависела их жизнь. [22]

Эти движения действовали в разных странах и условиях. Но каждое из них показало, что сопротивление не обязательно сводится к применению оружия. Прекращение повседневного сотрудничества способно менять отношения между властью и обществом; успех зависит от организации, широкого участия и особенностей противника. Насколько надёжно это работает и где проходит граница таких возможностей — вопрос уже не только философский. На него пытаются отвечать историки и исследователи массовых движений.

6. Какие аргументы делают пацифизм философски серьёзным

Начнём с ценности личности. В мирной жизни намеренное убийство считается настолько тяжёлым поступком, что требует исключительного оправдания. Почему с началом войны моральное бремя нередко словно исчезает, а человек становится «целью», «ресурсом», «потерей»? Пацифизм требует не забывать индивидуальную человеческую жизнь внутри административного и военного языка. Солдат, мирный житель, противник, заключённый — эти обозначения говорят о разных обстоятельствах и правовом положении, но не отменяют человеческого достоинства. Философский аргумент отсюда не обязан немедленно вести к абсолютному запрету любой обороны. Он меняет распределение ответственности за доводы: объяснять свою позицию должен не только пацифист, отказывающийся убивать, но и тот, кто считает применение смертельной силы необходимым и допустимым.

Второй аргумент касается целей и средств. Если желаемым итогом является общество, где жизнь защищена, а власть ограничена, то способ достижения этой цели не может быть полностью безразличен к будущему устройству общества. Люди учатся повиновению и господству, вражде и сотрудничеству, страху и доверию не только из речей, но из практики. Институт, построенный через террор, не становится автоматически свободным после победы. Утверждение, будто насилие всегда порождает новое насилие, не является доказанной закономерностью. История знает случаи, когда жестокость удавалось остановить ограниченным применением силы. Но опасность переноса насильственных методов в привычные институты слишком велика, чтобы считать её второстепенной.

Третий аргумент — эпистемический, связанный с ограниченностью нашего знания. Войны ведут люди, подверженные страху, групповому давлению и ошибкам. Государства принимают решения при неполных данных; общество слышит рассказы о чужих преступлениях гораздо чаще, чем о собственных; будущие последствия практически невозможно рассчитать точно. Именно там, где ставки максимальны, способность к спокойной проверке часто слабее. Поэтому некоторые современные пацифисты утверждают: даже если война теоретически могла бы быть справедливой, у нас часто недостаточно надёжных оснований утверждать, что конкретная война действительно отвечает всем необходимым требованиям.

Четвёртый аргумент — дегуманизация. Чтобы оправдать массовое убийство, политической речи удобно заменить людей обобщёнными обозначениями. В таком языке исчезают биографии, сомнения, отдельные поступки и возможности перемены. Критика дегуманизации не означает отказа назвать агрессию агрессией или преступление преступлением. Можно твёрдо осуждать действия человека и требовать защиты жертв, не отрицая его человеческий статус. Это различение необходимо не только после войны ради примирения, но и во время конфликта, чтобы границы допустимого не растворялись в ненависти.

Пятый аргумент — цена решений для будущего. Гибель людей, разрушение систем помощи, перемещение населения, травма, долговременные политические последствия и рост недоверия не исчезают в день прекращения стрельбы. Но от констатации тяжёлых последствий нельзя перепрыгнуть к уверенности, что всякое сопротивление всегда причиняет больший вред, чем отказ от него. Консеквенциалистская защита пацифизма обязана сравнивать реальные альтернативы и признавать неопределённость. Иначе она превращается из этики последствий в новую догму.

Эти доводы важны и для людей, не считающих себя пацифистами. Сторонник ограниченной самообороны тоже может воспринимать убийство как трагедию и требовать строгой соразмерности. Расхождение начинается там, где необходимо решить, способна ли угроза преодолеть исходный запрет. Какова цель предполагаемой войны? Проверялись ли другие средства? Кто понесёт основные потери и кто ответит за ошибку? Слова «необходимость», «безопасность» или «последнее средство» не заменяют ответа. Строгого обоснования применения силы вправе требовать любой человек, которому небезразлична человеческая жизнь.

7. Самый трудный вопрос: обязан ли пацифист защищать другого?

Представим не войну и не геополитику, а комнату, где взрослый человек угрожает убить ребёнка. Рядом находится свидетель, способный вмешаться. Если единственный действенный способ остановить убийцу предполагает причинение ему тяжёлого вреда, как должен поступить тот, кто считает насилие недопустимым? Этот пример не доказывает автоматически моральную допустимость любой войны. Но он показывает реальный конфликт ценностей: запрет причинить вред нападающему сталкивается с обязанностью защитить того, кто не выбирал становиться жертвой.

Философ Ян Нарвесон сформулировал известную критику: право человека на жизнь трудно отделить от права защищать её от нарушения. Дискуссия с пацифистами затрагивает не только практический расчёт, но и устройство самих прав. Однако из права на защиту не следует право применять произвольные средства. Необходимость, соразмерность, различение виновного и невиновного остаются центральными вопросами современной философии самообороны. Не всякий пример правомерного защитного действия служит оправданием организованной войны. [9]

Пацифист может ответить по-разному. Один говорит, что даже перед угрозой смерти не вправе убить другого: такова граница его совести. Другой признаёт невооружённое физическое вмешательство и ограниченное принуждение, но отвергает намеренное убийство. Третий допускает трагическое исключение, сохраняя общую презумпцию ненасилия. Эти ответы нельзя представить как один, не исказив само понятие пацифизма.

Здесь важно различать причинение вреда и остановку опасности. Например, человек может удержать нападающего или разнять дерущихся, не стремясь причинить боль и тем более убить. Но допустимо ли физически ограничить свободу другого без его согласия? И где заканчивается защита и начинается наказание? Само слово «ненасилие» не даёт готовых ответов. Нужно различать намерение, применённые средства и возможные последствия вмешательства.

Проблема становится ещё тяжелее, когда речь идёт не о собственной жизни, которой человек вправе рисковать, а о жизни другого. Можно добровольно принять опасность ради убеждений. Но вправе ли человек принять её от имени ребёнка, соседа или преследуемого меньшинства? И кто несёт ответственность, если из-за отказа вмешаться человек погиб, хотя этого можно было избежать? Для абсолютного пацифизма здесь нет общепризнанного решения, которое устранило бы нравственную цену выбора. Утверждать обратное — значит обесценить тяжесть положения жертвы.

С другой стороны, выражение «другого выхода не было» тоже нуждается в проверке. Ненасильственные способы защиты общества нередко начинают искать слишком поздно: когда другие возможности исчерпаны или бедствие уже началось. Там, где заранее развиты посредничество, раннее предупреждение, безопасные каналы эвакуации, институты защиты прав, гражданское несотрудничество и независимые общественные сети, пространство выбора может быть шире. Это не гарантирует спасения каждого человека. Но упрекающее философское «что ты сделаешь сейчас?» необходимо дополнить политическим вопросом «почему мы допустили, что сейчас остались только эти два варианта?».

История массовых преступлений проверяет подобные рассуждения особенно сурово. Один пример успешного спасения нельзя объявлять доказательством, что ненасилие остановит любую жестокость. Но и трагическая неудача мирных способов не доказывает, что они бесполезны всегда. Приходится разбирать конкретные обстоятельства: кто действовал, от кого зависела безопасность, какие ресурсы были доступны и кого удалось защитить.

В феврале–марте 1943 года в Берлине родственники евреев, заключённых в здании на улице Розенштрассе, собирались у него и требовали освобождения близких. Они не знали, не отправят ли их родных в лагеря, и рисковали собственной свободой и жизнью. Историк Натан Штольцфус считает этот открытый протест решающим фактором освобождения. Мемориальный музей Холокоста США предлагает более осторожную интерпретацию: многие задержанные состояли в смешанных браках, и на них распространялись исключения из проводившейся депортации. По этой реконструкции, шла проверка документов, после которой часть людей освобождали. Уверенности в единственной причине нет. Мужество демонстрантов несомненно, но из совпадения протеста и освобождения нельзя заключать, что похожим способом удалось бы остановить весь Холокост. [25] [37]

Осенью 1943 года в Дании, оккупированной нацистской Германией, местные жители и участники подполья помогли переправить в нейтральную Швецию около 7200 евреев. Вместе с ними спаслись сотни родственников, не принадлежавших к еврейской общине. Людей предупреждали об опасности, скрывали, доставляли к берегу и перевозили на судах. Результат был замечательным, но зависел от особых условий: близости Швеции, её готовности принимать беглецов и обстоятельств оккупации Дании. Некоторых людей спасти не удалось. Упрекать другие жертвы Холокоста за то, что их не спасли таким же образом, было бы исторически несправедливо. [24]

Эти случаи напоминают, почему нравственную оценку нельзя строить только на красоте поступка спасателя. Важно, получил ли человек укрытие, возможность уйти, помощь и защиту. Кто-то спасал людей, сопротивляясь без оружия. Кто-то — отказываясь сотрудничать с преследователями. Нельзя требовать от жертв героизма по заранее составленному философскому плану. Но важно замечать и ценить реальные формы помощи, даже когда они не способны устранить опасность целиком.

8. Почему теория справедливой войны — серьёзный оппонент

Сильнейшая критика пацифизма вовсе не обязана восхвалять войны. Теория справедливой войны (just war theory) начинается с признания моральной тяжести применения вооружённой силы, а затем пытается установить строгие условия, при которых она может быть разрешена. Среди них — справедливая причина, необходимость, соразмерность, разумные шансы добиться защитной цели и различение военных и гражданских целей. В современной философии войны эти условия и их основания остаются предметом обширных разногласий. [10]

Сторонник этой теории исходит из того, что отказ от ограниченной силы иногда может обернуться ещё большим вредом. Для пацифиста сложность обратная: кто и каким образом устанавливает, что критерии действительно соблюдены, если решения принимают заинтересованные государства, действующие в условиях страха, пропаганды и секретности? Обе стороны способны принимать всерьёз права человека. Но они по-разному оценивают допустимость исключений и надёжность процедур, с помощью которых общество объявляет свои действия необходимыми.

Важно также различать нападение и оборону. Признание достоинства людей по обе стороны конфликта не делает морально тождественными агрессию и сопротивление агрессии. Отказ дегуманизировать противника не равен отказу устанавливать ответственность, защищать жертв, расследовать преступления и называть виновных. Мирное движение обязано замечать эту разницу. Иначе призыв «всем сложить оружие» способен превратиться в требование отказаться от защиты, обращённое прежде всего к жертве нападения.

Для ясности важно развести право государств применять силу и моральную оценку конкретного применения силы. Устав ООН требует мирного урегулирования споров и запрещает угрозу силой или её применение против территориальной целостности либо политической независимости государства, а также любым другим способом, несовместимым с целями ООН. Но он сохраняет право индивидуальной и коллективной самообороны после вооружённого нападения, пока Совет Безопасности не примет необходимые меры. Поэтому международное право не является сводом правил абсолютного пацифизма. Оно одновременно пытается уменьшить возможность агрессии и ограничивает условия законного оборонительного действия. Сторонники пацифизма могут считать такую систему недостаточной, но не должны описывать её так, будто исключения отсутствуют. [26]

Даже когда решение о применении силы считается правомерным, отдельный вопрос касается того, как она применяется. Право вступить в вооружённый конфликт не означает право произвольно атаковать гражданских, пытать людей или игнорировать различие между военными целями и мирными жителями. В философском языке это различие обычно обсуждают через jus ad bellum — условия обращения к войне — и jus in bello — правила её ведения. Различать эти уровни необходимо и философу, и тому, кто принимает реальные решения: морально оправданная оборонительная цель не превращает любое средство в морально оправданное.

Майкл Уолцер ввёл в современную дискуссию особенно тревожный вопрос: может ли чрезвычайная опасность уничтожения политического сообщества оправдать нарушение обычных ограничений, вплоть до намеренного убийства невиновных? Его аргумент о supreme emergency вызывал возражения именно потому, что рискует сделать неприкосновенность гражданских условной перед лицом страха за существование государства. Критики, в том числе Майкл Ной, разбирают, при каких условиях чрезвычайность вообще меняет моральное положение действующего лица. Для пацифиста подобные исключения выглядят опасной трещиной в норме защиты жизни. Для его оппонента отказ от обсуждения чрезвычайных случаев может означать игнорирование реального выбора между ужасными исходами. Этот спор особенно показателен тем, что обе стороны могут осуждать нападения на невиновных, но расходиться в том, допускает ли мораль трагические отступления от запрета. [27]

9. Побеждает ли ненасилие? Что действительно показывает наука

Можно ли проверить, насколько эффективно ненасильственное сопротивление? Для этого недостаточно перечислить победы Ганди и Кинга. Нужно сопоставить множество движений — успешных и неудачных — и выяснить, как они действовали и чего добивались. Одной из наиболее влиятельных попыток стала работа Эрики Ченовет и Марии Стефан «Why Civil Resistance Works» («Почему гражданское сопротивление работает»). Авторы изучили 323 крупные кампании за период с 1900 по 2006 год. В исходной публикации они сообщали, что ненасильственные кампании достигали своих целей заметно чаще вооружённых. В 2026 году к исследованиям вышли исправления, а вокруг силы первоначальных выводов развернулась новая дискуссия. Поэтому здесь важнее понять методы и пределы сравнения, чем запомнить одну эффектную цифру. [11]

Чтобы понять результаты этого сравнения, сначала нужно выяснить, что именно исследователи считали кампанией. Исследователи изучали массовые движения, ставившие крупные политические цели: сменить режим, добиться независимости или положить конец иностранной оккупации. Кампанию оценивали по её основному методу и достижению заявленной цели. Такой способ учёта полезен, но неизбежно оставляет вопросы. Как классифицировать движение, где забастовки соседствуют с вооружёнными столкновениями? Что делать с короткими протестами, подавленными до того, как они смогли стать массовыми? Где провести границу между частичным и полным успехом? Статистика мало что говорит сама по себе, пока мы не знаем, какие события вошли в выборку.

Ченовет и Стефан предложили объяснение наблюдаемого различия. Чтобы участвовать в вооружённом восстании, человеку нужны оружие, подготовка и готовность к смертельной опасности. К бойкоту, забастовке или гражданскому неповиновению могут присоединяться более разные люди. Чем шире участие, тем труднее власти сохранять привычные экономические и административные связи. Иногда меняется и отношение чиновников или силовых структур к существующему режиму. Этот механизм подробно исследовал Джин Шарп в книге «Политика ненасильственного действия» (1973): власть зависит не только от принуждения, но и от сотрудничества общества. Однако ни массовость, ни нравственная правота движения не гарантируют победы. [36]

Другая трудность — установить причину. Допустим, в одной стране гражданские организации сильны, часть элиты уже расколота, а международные союзники власти колеблются. В другой независимую самоорганизацию почти уничтожили, и сопротивление оказалось вооружённым. Если первое движение победит, а второе потерпит поражение, достаточно ли этого, чтобы приписать разницу выбору стратегии? Возможно, нет: страны изначально отличались по условиям. Статистические модели учитывают часть таких различий, но не устраняют их автоматически. На это указывают критические исследования и репликации, в том числе работа Кристофа Дворшака. [13]

Нужно также решить, что считать значимым результатом. Смена правительства ещё не гарантирует свободы и безопасности. Движение может не достичь своей главной цели и всё же спасти людей, остановить отдельные репрессии или сохранить независимые организации. И наоборот: формальная политическая победа может сопровождаться большими жертвами, новым насилием или разрушением общественных связей. Для нравственного суждения недостаточно графы «успех» или «поражение». Имеет значение не только достижение цели, но и человеческая цена, положение уязвимых групп и жизнь общества после политической перемены.

Исследования продолжались. В работе 2022 года Ченовет и Кристофер Уайли Шей представили NAVCO 2.1 — обновлённую базу, охватывающую 389 крупных ненасильственных и вооружённых кампаний за 1945–2013 годы. Авторы уточнили классификации и сведения об отдельных годах кампаний. В этой выборке наметилось несколько тенденций. После 2001 года успешность ненасильственных кампаний снизилась. К ним в целом присоединялось больше людей, чем к вооружённым движениям, а смертность в расчёте на одного участника была заметно ниже. Однако этот набор данных не охватывает все виды конфликтов. Более того, даже описание тенденции не говорит нам, почему она возникла. [12]

Например, цифровое наблюдение могло предоставить властям новые инструменты репрессий. Изменились и международная обстановка, и способы организации массовых движений. Но не следует выбирать одну правдоподобную причину и объявлять её доказанной без сравнительного анализа. По той же причине наблюдение, известное как «правило 3,5 процента», нельзя воспринимать как инструкцию: будто бы движение автоматически побеждает, если в нём участвует определённая доля населения. Исторические наблюдения не дают такой гарантии. Организация движения, действия властей, союзники, масштабы угрозы и сама поставленная цель существенно меняют его перспективы. [32]

В 2026 году спор о статистике получил новое продолжение. Чарльз Крабтри и Джон Холбайн выпустили препринт с критической проверкой первоначальной работы. Они заявили, что некоторые результаты были представлены неверно, а сильный вывод о причинном превосходстве ненасильственных кампаний недостаточно устойчив к изменению статистической модели. При этом авторы прямо отметили: из их анализа не следует, что ненасилие приносит вред или заведомо менее эффективно. Ченовет и Стефан возразили, что исследования гражданского сопротивления гораздо шире одной книги и необходимо учитывать не только достижение политической цели, но и человеческую цену действий. В апреле 2026 года они опубликовали исправленные таблицы первоначального исследования. Дискуссия остаётся открытой: метод сравнения имеет значение не меньше, чем проценты, которые он даёт. [11] [14] [15]

И наконец, сам предмет этих исследований устанавливает строгую границу для выводов. Гражданская кампания за смену правительства и оборона от иностранного вторжения — не один и тот же тип конфликта. В них различаются способы влияния на противника, возможности участия, характер угрозы и цели. Нельзя взять статистику протестных движений и объявить её доказательством того, что вооружённая защита никогда не нужна. Нельзя и отвергнуть все ненасильственные средства только потому, что они не дают универсальной гарантии безопасности. Исследование полезно именно тогда, когда помогает понять, что работает, для кого, при каких условиях и какой ценой.

10. Защита без оружия — реальная практика и реальные пределы

Между отказом причинять вред и бездействием существует множество способов защиты. Гражданские группы помогают людям добраться до безопасных мест, предупреждают об угрозах, сопровождают тех, кто подвергается опасности. Они ведут переговоры с вооружёнными сторонами, документируют нарушения, поддерживают связи между соседями. В международной практике такие действия часто относят к невооружённой гражданской защите — unarmed civilian protection. Это название разных методов, а не обещание, что каждый из них сработает.

О результатах этих практик рассказывают полевые исследования, сравнительные обзоры и сообщения самих организаций. Качество данных неодинаково. Где-то исследователи наблюдают изменения в безопасности населения; где-то в нашем распоряжении только интервью и описания отдельных случаев. Невооружённая защита может влиять на тех участников конфликта, которым важно отношение местных жителей, международное внимание или сотрудничество сообщества. Если нападающий намерен уничтожить население и не зависит от его поддержки, подобные механизмы могут оказаться недостаточными. Одним присутствием наблюдателей не остановить артиллерийский обстрел.

Показателен опыт Южного Судана. Там женские группы защиты помогали замечать угрозы, сопровождать уязвимых людей и добиваться реакции на случаи сексуального и гендерного насилия. Исследовательница Луиз Ридден описывает роль общественного положения женщин. Старшие участницы могли разговаривать с влиятельными мужчинами и добиваться внимания к случаям насилия, о которых молодым женщинам было труднее говорить открыто. Старших участниц воспринимали как менее угрожающих сложившейся иерархии. Это не делало их неуязвимыми — напротив, сами защитницы подвергались опасности. Но их общественные связи иногда позволяли добиваться помощи для других. [28]

Такой опыт меняет привычное разделение на сильного «защитника» и беспомощного «защищаемого». Люди, которым угрожает насилие, могут знать о местных конфликтах, связях и возможных путях спасения больше любого приезжего специалиста. Внешняя организация способна принести обучение и ресурсы, но ей необходимо доверие жителей. Защиту создают вместе; она не обязательно предоставляется одной стороной другой.

У этого подхода есть и опасные пределы. В систематическом обзоре исследователь Урбан Райххольд рассматривает разные способы, которыми мирное население сопротивляется вооружённым группам: от скрытой помощи и неподчинения до открытого протеста. Возможности таких действий зависят от характера вооружённой группы, отношений с населением и опасности ответных репрессий. Отдельные удачные примеры ещё не доказывают, что метод обеспечивает безопасность в любых условиях. Именно здесь исследованиям особенно необходимы сопоставимые случаи и честный учёт неудач. [29] [31]

Нельзя игнорировать и данные о миротворческих операциях ООН. В некоторых исследованиях присутствие достаточно многочисленных военных и полицейских контингентов было связано со снижением насилия против мирного населения. Это не означает, что любая вооружённая интервенция эффективна или допустима. Однако подобные результаты не позволяют уверенно заявлять, будто оружие никогда не может использоваться для защиты. Разумнее сравнивать конкретные задачи: предупредить об опасности, обеспечить безопасный выход, сопроводить людей, разъединить противников или остановить непосредственное нападение. В каждом случае следует выяснять, какие средства способны сохранить больше жизней при наименьшем вреде. [30]

Отдельная тема — отказ от военной службы по соображениям совести. Он связан с основополагающей свободой мысли, религии и убеждений. Комитет ООН по правам человека рассматривает его в связи со свободой совести, закреплённой Международным пактом о гражданских и политических правах. В 2011 году Европейский суд по правам человека рассмотрел дело «Баятян против Армении». Суд признал, что наказание заявителя за отказ от военной службы по искренним убеждениям нарушило его право на свободу совести. Это не означает, что такое право одинаково реализуется во всех странах, особенно во время войны и мобилизации. Но признавать свободу совести — значит допускать, что государственное решение о применении силы не устраняет личную нравственную ответственность. [16]

В конечном счёте результаты защиты нужно проверять по судьбе конкретных людей. Удалось ли предотвратить нападение? Сумел ли человек добраться до безопасного места? Не столкнулся ли он с повторным насилием? Мирные методы заслуживают развития не потому, что они заведомо безошибочны, а потому, что каждый подтверждённый случай защиты жизни имеет значение. Проверять их ограничения — такая же часть ответственности, как совершенствовать сами способы помощи.

11. Пацифизм перед вызовами XXI века

Технологии заставляют заново поставить старые вопросы о насилии. Ядерное оружие несёт риск разрушения, который особенно трудно совместить с требованиями соразмерности и защиты мирных жителей. Поэтому существуют люди, отвергающие ядерную войну, но не считающие себя абсолютными пацифистами. Автономные системы вооружений и использование искусственного интеллекта при выборе целей добавляют новые проблемы: кто принимает окончательное решение, кто несёт ответственность за ошибку и способен ли человек сохранять реальный контроль? Международное гуманитарное право продолжает применяться и к автономным системам. Однако предсказуемость их действий, выбор целей и контроль человека создают серьёзные трудности для соблюдения его требований. [41]

Знания о человеческом поведении тоже не позволяют нам удовлетвориться простыми формулами. Способность человека к насилию реальна, но из неё не следует биологическая неизбежность войны. Люди способны и к сотрудничеству, и к жестокости; общественные институты, воспитание и политические решения влияют на то, как реализуются эти возможности. Севильское заявление о насилии 1986 года выступило против представления, будто война генетически предопределена. Его историческое значение велико, но отдельные научные положения необходимо оценивать с учётом исследований, проведённых после его принятия. [34]

Представления о ненасилии выходят и за пределы отношений между людьми. В некоторых этических и религиозных традициях забота распространяется на животных и других чувствующих существ. Это ставит новые вопросы о допустимости причинения вреда, но не входит в обязательное определение пацифизма. Для подобного расширения нравственного круга нужны собственные аргументы. Peaceful World рассматривает эту тему подробнее в отдельном исследовании об ахимсе. [17]

Особое значение имеет образование. Можно прочитать статью о дегуманизации и всё же пользоваться ею, когда речь заходит о собственной группе и её противниках. Знание не превращается в навык автоматически. Поэтому мирное образование полезно оценивать хотя бы на трёх уровнях. Первый — доступ: получил ли человек материал на понятном языке? Второй — понимание: стал ли он точнее различать аргументы и замечать собственные ошибки? Третий — поведение: помогает ли новое знание выбрать менее вредный способ действия в сложной ситуации? Между этими уровнями нет гарантированного перехода.

Рекомендация ЮНЕСКО 2023 года предлагает международные ориентиры для образования в области мира и прав человека. Но даже хорошо сформулированный документ не доказывает эффективность каждой образовательной программы. Количество просмотров или согласие с анкетой тоже ещё не свидетельствуют об изменении поведения. Нужны наблюдения, обучение на ошибках и готовность пересматривать собственные материалы, когда появляются новые данные. Именно это отличает исследовательское просвещение от воспитания человека, заранее знающего «правильный» ответ. [18]

12. Мирные методы как ответственность, а не самоуспокоение

Для одного человека пацифизм начинается с личного решения: «Я не стану убивать». История знает множество людей, заплативших за такой выбор свободой, домом, профессией, а иногда и жизнью. Но общественная этика требует продолжить вопрос. Что делать, чтобы и другие люди могли оставаться живыми? Если отказ от разрушительных средств ничем не сопровождается, он рискует превратиться в тяжёлое требование к жертве, которой не предложили никакой защиты.

В этом и заключается задача деятельного пацифизма. Нужно предупреждать конфликты, укреплять институты защиты людей и международного права, поддерживать отказников, развивать ненасильственное сопротивление и помогать пострадавшим. Не менее важно учиться распознавать язык дегуманизации до того, как он станет обычным способом говорить о соседях и противниках. Ничто из этого не обещает окончательного исчезновения войн. Но каждое действенное средство расширяет пространство выбора там, где сегодня часто видят лишь два исхода: убить или остаться без защиты.

Миссия Peaceful World исходит из достоинства жизни и приоритета ненасильственных способов действия. Действующий Манифест рассматривает применение охранительной силы как трагическое исключение: речь может идти лишь о непосредственной угрозе жизни, отсутствии мирных альтернатив и строгих требованиях к соразмерности, подотчётности и последующему восстановлению. Это позиция организации, а не определение всех разновидностей пацифизма и тем более не окончательное решение философской проблемы. Наша задача — помогать создавать такие средства защиты, при которых необходимость прибегать к подобным исключениям будет возникать реже. [19]

Сотрудничать ради этой цели могут люди с разными убеждениями. Одни считают отказ от насилия религиозным долгом. Другие сохраняют строгую нравственную презумпцию против него, но допускают исключения. Третьи прежде всего ищут политические способы предотвращать войны. Общая работа не требует делать вид, что разногласий нет. Напротив, она начинается с признания трудных вопросов: как защитить право человека отказаться от убийства, не оставив без помощи жертву? Как ограничить власть тех, кто применяет силу? Как проверить, спасают ли предлагаемые ненасильственные способы реальные жизни?

Главный вопрос обращён и к будущему. Что нужно изменить в образовании, праве и политике, чтобы людей реже ставили перед выбором между бездействием и смертельной силой? На этот вопрос нет простого ответа, но отсутствие готовой формулы не делает саму работу бессмысленной. Каждую инициативу придётся оценивать не по благородству заявленной цели, а по её последствиям для человеческой жизни и свободы.

Одна из сильнейших интерпретаций пацифизма видит в нём не только отказ убивать, но и обязанность искать способы не убивать. Этот поиск не освобождает от ответственности за тех, кому угрожают сейчас. Он требует мужества, знания и готовности пересматривать собственные убеждения, когда они не выдерживают встречи с действительностью. И, возможно, именно в этом заключается зрелость пацифизма: не требовать от мира соответствия красивой идее, а помогать создавать мир, в котором меньше людей вынуждены выбирать между чужой жизнью и собственной совестью.

Частые вопросы

Пацифист — это человек, который против любой войны?

Не обязательно. Некоторые пацифисты выступают против всякой войны без исключений. Другие считают войны почти всегда неоправданными, но допускают строго ограниченные исключения. В академической литературе такие позиции обычно различают как абсолютный и условный пацифизм. [1]

Чем пацифизм отличается от ненасилия?

Пацифизм — прежде всего моральная и политическая позиция о войне и допустимости насилия. Ненасилие может быть этическим принципом или конкретным способом борьбы, включая бойкоты, несотрудничество и гражданское неповиновение. Применять ненасильственный метод можно и без принятия философии пацифизма.

Пацифизм означает капитуляцию?

Нет. Многие пацифисты активно сопротивляются несправедливости. Но разные направления пацифизма по-разному отвечают на вопрос, какие формы сопротивления допустимы. Называть всякий отказ от убийства капитуляцией — значит смешивать цель защиты с выбором средств.

Может ли пацифист защищать других?

Да, многие пацифисты считают защиту других нравственной обязанностью и выбирают ненасильственные или минимально вредящие способы вмешательства. Однако при угрозе немедленного убийства, когда такие способы недостаточны, между абсолютными и условными подходами возникает принципиальное расхождение.

Доказано ли, что ненасильственное сопротивление эффективнее вооружённого?

В некоторых исторических выборках крупных политических кампаний ненасильственные движения чаще достигали своих целей. Но сила причинного вывода остаётся предметом научной дискуссии, а исследования гражданского сопротивления нельзя автоматически переносить на межгосударственные войны и непосредственную оборону от вторжения. [11–15]

С чего начать изучение пацифизма?

Полезно сначала разобраться в разновидностях пацифизма, затем познакомиться с первичными текстами Толстого, Ганди и Кинга, после чего изучить сильнейшие возражения, прежде всего проблему защиты невиновных. Для научной ориентации подходят статьи Stanford Encyclopedia of Philosophy и исследования истории мирных движений. [1] [8]

Источники и примечания

Показать источникиСкрыть источники

Исследования, документы и первоисточники, на которых основано эссе. Различия между нравственными аргументами, историческими фактами и научными выводами отмечены в тексте.

  1. Andrew Fiala. “Pacifism”. Stanford Encyclopedia of Philosophy, substantive revision 2023. https://plato.stanford.edu/entries/pacifism/
  2. Martin Ceadel. Thinking about Peace and War. Oxford University Press, 1987; David Cortright. Peace: A History of Movements and Ideas. Cambridge University Press, 2008; Christopher Reid, «Pacifism and peace activism in modern Britain: A history of the peace studies problem», History Compass, 2024. https://doi.org/10.1111/hic3.12816
  3. “Jaina Philosophy”. Stanford Encyclopedia of Philosophy. https://plato.stanford.edu/entries/jaina-philosophy/ ; Peaceful World, исследование об ахимсе: https://peaceful-world.org/ru/research/ahimsa
  4. Paul Middleton. “Early Christianity and War.” In The Cambridge Companion to Religion and War, ed. Margo Kitts, Cambridge University Press, 2023, pp. 52–75. https://doi.org/10.1017/9781108884075.005
  5. David Cortright. Peace: A History of Movements and Ideas. Cambridge University Press, 2008. Bertha von Suttner, Die Waffen nieder! (1889); Jane Addams, Newer Ideals of Peace (1907).
  6. Gandhi Heritage Portal — первичные тексты М. К. Ганди, включая материалы о сатьяграхе и военной службе. https://www.gandhiheritageportal.org/
  7. Mukulika Banerjee. The Pathan Unarmed: Opposition & Memory in the North West Frontier. James Currey, 2000. Исследование движения Khudai Khidmatgar. https://books.google.com/books?id=hHgYTZn2cOQC
  8. Martin Luther King Jr., “My Pilgrimage to Nonviolence” (1958), Stanford King Institute. https://kinginstitute.stanford.edu/king-papers/documents/my-pilgrimage-nonviolence
  9. “Self-Defense”. Stanford Encyclopedia of Philosophy. https://plato.stanford.edu/entries/self-defense/ ; Jan Narveson, “Pacifism: A Philosophical Analysis,” Ethics 75(4), 1965, pp. 259–271. https://doi.org/10.1086/291549
  10. Seth Lazar, “War”. Stanford Encyclopedia of Philosophy. https://plato.stanford.edu/entries/war/ ; Michael Walzer, Just and Unjust Wars (1977).
  11. Erica Chenoweth & Maria J. Stephan. Why Civil Resistance Works: The Strategic Logic of Nonviolent Conflict. Columbia University Press, 2011. Оригинальные данные, erratum и исправленные таблицы — обновление апрель 2026 года: https://www.ericachenoweth.com/research/wcrw
  12. Erica Chenoweth & Christopher Wiley Shay. “Updating Nonviolent Campaigns: Introducing NAVCO 2.1” (2022). https://doi.org/10.1177/00223433221092938
  13. Christoph Dworschak. “Civil Resistance in the Streetlight: Replicating and Assessing Evidence on Nonviolent Effectiveness” (2023). https://doi.org/10.5129/001041523X16745900727169
  14. Charles Crabtree & John B. Holbein. “How Strong Is the Evidence for Peaceful Resistance? Not Very” (preprint, May 2026). https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=6662618
  15. Erica Chenoweth & Maria J. Stephan. “Evidence for the Effectiveness of Nonviolent Resistance is Surprisingly Strong” (preprint, August–September 2026). https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=7357058
  16. UN Human Rights Committee, General Comment No. 22 (1993), Article 18 ICCPR. European Court of Human Rights, Grand Chamber, Bayatyan v. Armenia, Application no. 23459/03, Judgment of 7 July 2011, Article 9 ECHR. https://hudoc.echr.coe.int/eng?i=001-105611
  17. Peaceful World, «Ахимса — принцип ненасилия как универсальная нравственная истина». https://peaceful-world.org/ru/research/ahimsa
  18. UNESCO, Recommendation on Education for Peace and Human Rights, International Understanding, Cooperation, Fundamental Freedoms, Global Citizenship and Sustainable Development (2023). https://www.unesco.org/en/legal-affairs/recommendation-education-peace-and-human-rights-international-understanding-cooperation-fundamental
  19. Peaceful World, «Миссия: образование для мира». https://peaceful-world.org/mission/ru ; «Чертёж Мирного Мира: Манифест». https://peaceful-world.org/manifesto/ru
  20. Nationaal Archief (Нидерланды), «Jane Addams and Aletta Jacobs at the Women’s Congress in The Hague» (1915). https://www.nationaalarchief.nl/en/research/400-years-dutch-american-stories/jane-addams-and-aletta-jacobs-at-the-womens-congress-in
  21. Dictionary of Canadian Biography, «Verigin, Peter Vasil’evich»: сожжение оружия духоборами 11 июля 1895 года, репрессии и поддержка эмиграции в Канаду со стороны Толстого и квакеров. https://www.biographi.ca/en/bio/verigin_peter_vasil_evich_15E.html
  22. Council on Foreign Relations, «Liberia: Women’s Participation in Peace Processes»; United States Institute of Peace, From the Street to the Peace Table (2021). https://www.cfr.org/womens-participation-in-peace-processes/liberia ; https://www.usip.org/sites/default/files/2021-08/pw_176-from_the_street_to_the_peace_table_nonviolent_mobilization_during_intrastate_peace_processes.pdf
  23. Martin Luther King Jr. Research and Education Institute, «Chapter 8: The Violence of Desperate Men» (о событиях 1956 года и отказе Кинга от вооружённой охраны). https://kinginstitute.stanford.edu/publications/autobiography-martin-luther-king-jr/chapter-8-violence-desperate-men
  24. United States Holocaust Memorial Museum, «Rescue in Denmark» (1943): особенности обстановки и пределы переноса примера. https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/rescue-in-denmark
  25. United States Holocaust Memorial Museum, “The Rosenstraße Demonstration, 1943”: версия о заранее предусмотренных исключениях. https://encyclopedia.ushmm.org/content/en/article/the-rosenstrasse-demonstration-1943 ; Holocaust Memorial Day Trust, “27 February 1943: The Rosenstrasse Protest”: интерпретация, приписывающая демонстрации решающую роль. https://hmd.org.uk/resource/27-february-1943-the-rosenstrasse-protest/
  26. Устав ООН, статьи 2(4), 33 и 51 — запрет агрессивного применения силы, мирное урегулирование и право на самооборону. https://www.un.org/en/about-us/un-charter/full-text
  27. Michael Neu, «The Supreme Emergency of War: A Critique of Walzer», 2014. https://doi.org/10.1177/1755088213507180
  28. Rachel Julian, “Civilians Creating Safe Space: The Role of Unarmed Civilian Peacekeeping in Protection of Civilians,” Civil Wars 26(1), 2024, pp. 187–212. https://doi.org/10.1080/13698249.2024.2324563 ; Louise Ridden, “Protection through Vulnerability: A Gendered Analysis of Unarmed Civilian Protection,” Journal of Pacifism and Nonviolence 3(1), 2025, pp. 32–56. https://doi.org/10.1163/27727882-bja00034
  29. Urban Reichhold, “Between ‘Flight’ and ‘Fight’: Does Civilian Resistance against Rebels Work?”, Disasters 48(3), 2024, e12619. Систематический обзор. https://doi.org/10.1111/disa.12619
  30. Lisa Hultman, Jacob D. Kathman, Megan Shannon, «United Nations Peacekeeping and Civilian Protection in Civil War», American Journal of Political Science, 2013. https://doi.org/10.1111/ajps.12036
  31. Rachel Julian & Berit Bliesemann de Guevara, Community-Led Unarmed Civilian Protection: Expanding beyond UN-Led Protection. International Peace Institute, IPI Issue Brief, 2 March 2026. Описание полевых проектов не заменяет независимой оценки причинного эффекта. https://research.aber.ac.uk/en/publications/community-led-unarmed-civilian-protection-expanding-beyond-un-led/
  32. Erica Chenoweth, Questions, Answers, and Some Cautionary Updates Regarding the 3.5% Rule. Carr Center, Harvard Kennedy School, 2020 (обновлённое описание на сайте HKS). https://www.hks.harvard.edu/centers/carr/publications/questions-answers-and-some-cautionary-updates-regarding-35-rule
  33. GandhiServe, «Chronology of the Life of Mahatma Gandhi — 1918»: 21 июня — выступление с началом вербовочной кампании; 22 июня — первое обращение с призывом поступать в армию; 24 июня — выступление в Ахмадабаде; 22 июля — второе обращение. Хронология основана на документальных материалах и переписке Ганди. https://www.gandhiserve.net/about-mahatma-gandhi/chronologies/chronology-1918/ ; Gandhi Heritage Portal: https://www.gandhiheritageportal.org/
  34. Peaceful World, «Война — не человеческая судьба: Севильское заявление о насилии 40 лет спустя», исследовательская статья с анализом исходного документа и современных уточнений. https://peaceful-world.org/ru/research/seville-statement-on-violence-40-years-later
  35. Проект наследия Л. Н. Толстого, «Царство Божие внутри вас. 1890–1893»: рукопись и зарубежные издания 1893 года; первые русскоязычные публикации за границей. https://tolstoy.ru/creativity/journalismguide/156.php
  36. Gene Sharp. The Politics of Nonviolent Action. Part 1: Power and Struggle. Boston: Extending Horizon Books, 1973. International Center on Nonviolent Conflict, библиографическая страница. https://www.nonviolent-conflict.org/resource/politics-nonviolent-action-3-volumes/
  37. Nathan Stoltzfus, «Intermarriage, the 1943 Rosenstrasse Protests and Social Constraints on Hitler's Power», интервью The National WWII Museum, 20 June 2025; сравнить с интерпретацией USHMM в [25]. https://www.nationalww2museum.org/war/articles/intermarriage-1943-rosenstrasse-protests-and-social-constraints-hitlers-power
  38. Martin Buber, «Open Letter to Gandhi», 24 February 1939, о пределах сатьяграхи при нацистских преследованиях. https://jewishvirtuallibrary.org/jsource/History/buber1.html ; George Orwell, «Reflections on Gandhi» (1949), The Orwell Foundation. https://www.orwellfoundation.com/the-orwell-foundation/orwell/essays-and-other-works/reflections-on-gandhi/
  39. Jane Addams, «Presidential Address, International Congress of Women at The Hague», 1 May 1915, Jane Addams Digital Edition. https://digital.janeaddams.ramapo.edu/items/show/9907
  40. Martin Luther King, Jr. Research and Education Institute, «King requests gun permit for night watchman» (1 February 1956), Stanford University. https://kinginstitute.stanford.edu/king-requests-gun-permit-night-watchman
  41. International Committee of the Red Cross, “Frequently asked questions: Autonomous weapon systems” (8 October 2026). Международное гуманитарное право продолжает применяться к автономным системам; основные проблемы связаны с прогнозируемостью, различением целей и человеческим контролем. https://www.icrc.org/en/article/faq-autonomous-weapon-systems