Возможен ли мир во всём мире — и что действительно работает?
Что наука знает о снижении насилия — от личной ответственности и культуры до образования, институтов и международных механизмов
- Короткий ответ
- Мы не приговорены к войне — и не рождены ангелами
- История не на автопилоте: Пинкер, Сорокин и проблема культуры
- Главная ошибка: мы называем одним словом слишком разные явления
- Что мы вообще называем миром?
- Мир нельзя делегировать
- С чего начинается практика мира: семья, детство, образование
- Не исключать другого из морального круга: дегуманизация
- Мир как практика, а не профессия
- Институты усиливают человеческий выбор
- Иногда мир строится очень прозаично
- Что происходит, когда «другой» перестаёт быть абстракцией
- Мир — это ещё и правила игры
- Как заканчиваются войны: переговоры, посредничество и разделение власти
- Иногда мир приходится буквально удерживать
- Ненасилие: моральный выбор и вопрос эффективности — не одно и то же
- Даже хорошие мирные идеи могут причинять вред
- Слова могут приближать насилие
- Как культура делает насилие привычным
- Как понять, становимся ли мы мирнее?
- Почему хорошие идеи не работают автоматически
- Что можно сделать сегодня — без разрешения сверху
- Коротко о главном: семь частых вопросов
- Чего мы пока не знаем
- Так возможен ли мир во всём мире?
- Ключевые источники
Вопрос «Как сделать мир более мирным?» звучит почти подозрительно просто. Можно ответить привычным набором добрых советов: больше слушать друг друга, воспитывать эмпатию, уважать различия, говорить о мире, поддерживать диалог. В этом нет ничего плохого. Если же спрашивать всерьёз — не о том, как стать чуть терпеливее в разговоре, а о том, как человечеству действительно уменьшать насилие, — ответ становится гораздо сложнее.
Войны продолжаются. Люди совершают насилие не только в вооружённых конфликтах, но и дома, на улицах, в тюрьмах, во время политических репрессий и столкновений между группами. В 2025 году Программа данных о конфликтах Уппсальского университета (UCDP) зафиксировала 65 вооружённых конфликтов с участием государств — максимум за весь период наблюдений с 1946 года. Тринадцать из них достигли уровня войны, а организованное насилие в целом унесло почти четверть миллиона жизней. [1] И даже эта картина охватывает лишь часть проблемы: по последним оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), почти каждая третья женщина в мире в течение жизни переживала физическое или сексуальное насилие со стороны партнёра либо сексуальное насилие со стороны другого человека. [2]
Всё это мало похоже на историю, которая сама движется к миру. И всё же из нынешней картины не следует противоположное: будто насилие — неизменная человеческая судьба. Между наивным оптимизмом и мрачным фатализмом лежит гораздо более интересная территория. Там есть данные, спорные гипотезы, культурные привычки, политические интересы, нравственный выбор — и работа, которую никто не сделает за нас.
Наука не нашла ни единой причины насилия, ни единой технологии мира. Зато она постепенно учится отвечать на более точные вопросы: что уменьшает вероятность насилия в семье? Что помогает детям справляться с конфликтами без агрессии? Когда контакт между враждующими группами снижает предубеждения? Какие политические условия делают вооружённый конфликт более вероятным? Что помогает обществу после гражданской войны не сорваться в неё снова? Какие меры реально спасают жизни? Когда большой вопрос раскладывается на такие части, мир перестаёт быть только красивым пожеланием и становится предметом исследования. Первый вывод не очень эффектен, зато практичен: уровень насилия можно менять — не гарантированно, не одной кнопкой и не навсегда, но можно.
Peaceful World исходит ещё из одной предпосылки. Насилие появляется не только в момент, когда кто-то нажимает на спусковой крючок или отдаёт приказ. К этому моменту часть работы уже проделана культурой, воспитанием, языком и повседневными привычками: тем, как мы учились понимать силу и слабость, своего и чужого, победу и унижение, власть и подчинение. Поэтому мир нельзя просто поручить государству, дипломатам, полиции или организациям, которые профессионально занимаются конфликтами. Институты необходимы. Но они не снимают с человека ответственности за то, что проходит через его собственные мысли, слова и действия.
Войны продолжаются. Люди совершают насилие не только в вооружённых конфликтах, но и дома, на улицах, в тюрьмах, во время политических репрессий и столкновений между группами. В 2025 году Программа данных о конфликтах Уппсальского университета (UCDP) зафиксировала 65 вооружённых конфликтов с участием государств — максимум за весь период наблюдений с 1946 года. Тринадцать из них достигли уровня войны, а организованное насилие в целом унесло почти четверть миллиона жизней. [1] И даже эта картина охватывает лишь часть проблемы: по последним оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), почти каждая третья женщина в мире в течение жизни переживала физическое или сексуальное насилие со стороны партнёра либо сексуальное насилие со стороны другого человека. [2]
Всё это мало похоже на историю, которая сама движется к миру. И всё же из нынешней картины не следует противоположное: будто насилие — неизменная человеческая судьба. Между наивным оптимизмом и мрачным фатализмом лежит гораздо более интересная территория. Там есть данные, спорные гипотезы, культурные привычки, политические интересы, нравственный выбор — и работа, которую никто не сделает за нас.
Наука не нашла ни единой причины насилия, ни единой технологии мира. Зато она постепенно учится отвечать на более точные вопросы: что уменьшает вероятность насилия в семье? Что помогает детям справляться с конфликтами без агрессии? Когда контакт между враждующими группами снижает предубеждения? Какие политические условия делают вооружённый конфликт более вероятным? Что помогает обществу после гражданской войны не сорваться в неё снова? Какие меры реально спасают жизни? Когда большой вопрос раскладывается на такие части, мир перестаёт быть только красивым пожеланием и становится предметом исследования. Первый вывод не очень эффектен, зато практичен: уровень насилия можно менять — не гарантированно, не одной кнопкой и не навсегда, но можно.
Peaceful World исходит ещё из одной предпосылки. Насилие появляется не только в момент, когда кто-то нажимает на спусковой крючок или отдаёт приказ. К этому моменту часть работы уже проделана культурой, воспитанием, языком и повседневными привычками: тем, как мы учились понимать силу и слабость, своего и чужого, победу и унижение, власть и подчинение. Поэтому мир нельзя просто поручить государству, дипломатам, полиции или организациям, которые профессионально занимаются конфликтами. Институты необходимы. Но они не снимают с человека ответственности за то, что проходит через его собственные мысли, слова и действия.
Короткий ответ
Если убрать лозунги, одного метода нет. Риск насилия снижается, когда сходятся несколько условий: ребёнок реже усваивает насилие как нормальный способ решать проблемы дома и в школе; человек умеет выдерживать конфликт, не делая другого врагом и не исключая его из круга моральной заботы; культура не делает доминирование и месть единственным понятным языком силы. Не менее важны безопасные каналы контакта и сотрудничества между группами, возможность значимых сообществ участвовать в политике и рассчитывать на надёжную защиту. Нужны дееспособные, подотчётные институты, открытые для разных групп. Эскалацию лучше предотвращать. Если она уже началась, важно её сдержать, урегулировать конфликт и затем работать так, чтобы насилие не вспыхнуло снова.
Самые надёжные данные обычно появляются там, где результат можно ясно назвать и измерить: меньше жестокого обращения с детьми, меньше нападений, меньше повторного насилия, меньше предубеждений, меньше гибели гражданских, ниже риск возобновления войны. Чем дальше утверждение уходит от такого результата к фразе «эта программа создаёт мирное общество», тем осторожнее должна становиться наша уверенность.
Ответ на вопрос «что мы можем сделать?» лучше представлять не как список добродетелей и не как ожидание решения сверху. Первый доступный уровень — собственная жизнь: как мы обращаемся с близкими и с теми, кого считаем чужими; какой язык повторяем; чему учим детей; что делаем с пропагандой; какие формы вреда считаем нормальными только потому, что к ним привыкли. Дальше идут культура, сообщества, профессии и институты — способы умножить хорошие решения и ограничить плохие. Международные механизмы нужны там, где масштабы насилия уже выходят далеко за пределы одного человека. Эти уровни не конкурируют. Они связаны и могут усиливать друг друга.
Главная мысль этой статьи проста: конфликт неизбежен, но насилие — не неизбежный исход конфликта. Мир нельзя делегировать. Мы не можем обещать, что ненасильственный выбор всегда победит. Но можем последовательно делать насилие менее нормальным, менее выгодным и менее вероятным.
Самые надёжные данные обычно появляются там, где результат можно ясно назвать и измерить: меньше жестокого обращения с детьми, меньше нападений, меньше повторного насилия, меньше предубеждений, меньше гибели гражданских, ниже риск возобновления войны. Чем дальше утверждение уходит от такого результата к фразе «эта программа создаёт мирное общество», тем осторожнее должна становиться наша уверенность.
Ответ на вопрос «что мы можем сделать?» лучше представлять не как список добродетелей и не как ожидание решения сверху. Первый доступный уровень — собственная жизнь: как мы обращаемся с близкими и с теми, кого считаем чужими; какой язык повторяем; чему учим детей; что делаем с пропагандой; какие формы вреда считаем нормальными только потому, что к ним привыкли. Дальше идут культура, сообщества, профессии и институты — способы умножить хорошие решения и ограничить плохие. Международные механизмы нужны там, где масштабы насилия уже выходят далеко за пределы одного человека. Эти уровни не конкурируют. Они связаны и могут усиливать друг друга.
Главная мысль этой статьи проста: конфликт неизбежен, но насилие — не неизбежный исход конфликта. Мир нельзя делегировать. Мы не можем обещать, что ненасильственный выбор всегда победит. Но можем последовательно делать насилие менее нормальным, менее выгодным и менее вероятным.
Мы не приговорены к войне — и не рождены ангелами
В 1986 году международная группа учёных сформулировала Севильское заявление о насилии — Seville Statement on Violence. В 1989 году ЮНЕСКО решила распространять документ после своей 25-й Генеральной конференции. Его авторы выступили против идеи, будто война прямо вытекает из нашей биологии: будто человечество унаследовало её от животных предков, будто война записана в генах, существует особый «насильственный мозг» или некий врождённый инстинкт, неизбежно ведущий людей к организованному насилию. [3]
Для своего времени это было важное заявление. Оно разрушало интеллектуальное алиби, которое очень удобно звучит после очередной войны: «Что поделать, такова человеческая природа».
Современная наука требует более осторожной формулировки. На агрессию влияют генетические, нейробиологические и эволюционные факторы; они помогают объяснить человеческое поведение и индивидуальные различия. Но из этого нельзя вывести, что определённый уровень насилия неизбежен или что сложное политическое явление под названием «война» вырастает из одного агрессивного импульса. Последующая научная критика Севильского заявления также предлагает более сложную модель взаимодействия биологии и культуры. [4]
Набор человеческих реакций и возможностей гораздо шире. В нём есть агрессия и сотрудничество, соперничество и забота, способность объединяться в группы и способность примиряться, причинять боль и рисковать собой ради другого.
Точнее сказать иначе: человеческая природа допускает и насилие, и сотрудничество. Социальная среда, нормы, институты и обстоятельства сильно влияют на то, какие из этих возможностей проявляются в поведении.
Это может звучать менее вдохновляюще, чем утверждение, что человек изначально добр. Зато на практике вывод сильнее: если конкретный уровень насилия не задан нам раз и навсегда, он поддаётся изменению. Тогда главный вопрос уже не в том, «хороши» ли люди, а в том, какие способности мы развиваем, какие нормы поощряем и какие условия делают причинение вреда более или менее вероятным.
Задолго до появления современной науки о мире разные религиозные и философские традиции снова и снова возвращались к похожим дисциплинам: самоограничению, состраданию, милосердию, прощению, отказу от мести, расширению заботы за пределы собственной группы. От ахимсы и буддийского сострадания до любви к врагу в христианстве, милосердия в исламской этике и светского гуманизма — это очень разные традиции, и их нельзя свести к одной формуле. Они не доказывают по современным научным стандартам, что такие практики предотвращают войны. И всё же их многовековое сходство даёт по крайней мере серьёзную гипотезу: способность человека заботиться о других, владеть собой и расширять моральный круг можно целенаправленно развивать.
Для Peaceful World принцип прост: наука не должна подменять этику, а этика — давать право игнорировать данные. Мы можем считать ненасилие нравственно предпочтительным и при этом честно проверять, когда конкретные ненасильственные методы работают, когда не работают и какой вред способны причинить.
Для своего времени это было важное заявление. Оно разрушало интеллектуальное алиби, которое очень удобно звучит после очередной войны: «Что поделать, такова человеческая природа».
Современная наука требует более осторожной формулировки. На агрессию влияют генетические, нейробиологические и эволюционные факторы; они помогают объяснить человеческое поведение и индивидуальные различия. Но из этого нельзя вывести, что определённый уровень насилия неизбежен или что сложное политическое явление под названием «война» вырастает из одного агрессивного импульса. Последующая научная критика Севильского заявления также предлагает более сложную модель взаимодействия биологии и культуры. [4]
Набор человеческих реакций и возможностей гораздо шире. В нём есть агрессия и сотрудничество, соперничество и забота, способность объединяться в группы и способность примиряться, причинять боль и рисковать собой ради другого.
Точнее сказать иначе: человеческая природа допускает и насилие, и сотрудничество. Социальная среда, нормы, институты и обстоятельства сильно влияют на то, какие из этих возможностей проявляются в поведении.
Это может звучать менее вдохновляюще, чем утверждение, что человек изначально добр. Зато на практике вывод сильнее: если конкретный уровень насилия не задан нам раз и навсегда, он поддаётся изменению. Тогда главный вопрос уже не в том, «хороши» ли люди, а в том, какие способности мы развиваем, какие нормы поощряем и какие условия делают причинение вреда более или менее вероятным.
Задолго до появления современной науки о мире разные религиозные и философские традиции снова и снова возвращались к похожим дисциплинам: самоограничению, состраданию, милосердию, прощению, отказу от мести, расширению заботы за пределы собственной группы. От ахимсы и буддийского сострадания до любви к врагу в христианстве, милосердия в исламской этике и светского гуманизма — это очень разные традиции, и их нельзя свести к одной формуле. Они не доказывают по современным научным стандартам, что такие практики предотвращают войны. И всё же их многовековое сходство даёт по крайней мере серьёзную гипотезу: способность человека заботиться о других, владеть собой и расширять моральный круг можно целенаправленно развивать.
Для Peaceful World принцип прост: наука не должна подменять этику, а этика — давать право игнорировать данные. Мы можем считать ненасилие нравственно предпочтительным и при этом честно проверять, когда конкретные ненасильственные методы работают, когда не работают и какой вред способны причинить.
История не на автопилоте: Пинкер, Сорокин и проблема культуры
В разговоре о мире есть ещё одна соблазнительная идея: увидеть в историческом снижении некоторых форм насилия почти готовую траекторию будущего. Особенно прочно этот взгляд связывают с именем Стивена Пинкера после выхода его книги «Лучшее в нас» — The Better Angels of Our Nature. Спорить стоит с самим Пинкером, а не с его карикатурой: он не утверждает, что прогресс автоматичен или необратим. Его тезис скромнее и интереснее: ряд форм насилия действительно исторически снижался, а этому способствовал целый набор процессов — государственные институты, торговля и взаимозависимость, расширение морального круга, развитие разума, самоконтроля и эмпатии. [37]
Такой взгляд полезно держать рядом с привычной апокалиптической картиной мира: история знает огромные нравственные и институциональные победы. Рабство во многих обществах перестало считаться законным порядком вещей. Публичные жестокие наказания перестали быть повседневной нормой во многих странах. Расширились права женщин, детей, меньшинств. Появились международные ограничения на то, что государство может считать допустимым насилием. Называть всё это иллюзией было бы так же неправильно, как объявлять прогресс гарантированным.
Проблема начинается не у Пинкера, а там, где статистика прошлого незаметно становится философией будущего. Из графика, идущего вниз, нельзя вывести моральный закон истории. Сам Пинкер прямо допускает, что насилие снова может расти и что крупные войны в будущем не исключены. [37] Сегодняшние данные особенно хорошо об этом напоминают: в 2025 году UCDP зарегистрировал рекордное с 1946 года число вооружённых конфликтов с участием государств. [1] История не обязана следовать прежней тенденции.
Рядом с Пинкером стоит поставить Питирима Сорокина: он смотрит на ту же проблему с другой стороны. В «Кризисе нашего времени» Сорокин видел проблему цивилизации не только в плохих политических решениях или неудачных институтах, но в кризисе самой системы ценностей. Его теорию циклов культуры и понятие «чувственной культуры» сегодня нельзя считать доказанной причинной моделью. Зато вопрос пережил саму теорию: что именно общество считает реальным, желательным, успешным и достойным восхищения — и каких людей такая культура формирует? [38]
В этом отношении Сорокин задаёт вопрос, который легко потерять в институциональной статистике. Парламент, суд и международная организация важны. И все они существуют внутри культуры, которая заранее определяет, что считается силой, что считается слабостью, ради чего допустимо причинять вред и кого вообще включают в круг моральной заботы. Если культура годами романтизирует доминирование, месть и унижение, институтам приходится не просто «регулировать конфликт» — им приходится работать против уже выученного языка.
Поздний Сорокин сделал ещё более необычный шаг. Вместо того чтобы только описывать кризис, он попытался изучать творческий альтруизм и любовь как социальные силы. Его книга «Пути и могущество любви» — The Ways and Power of Love — была опубликована в 1954 году в контексте работы Гарвардского исследовательского центра творческого альтруизма. По современным стандартам эта исследовательская программа не даёт столь строгих доказательств причинно-следственной связи, каких мы требуем сегодня; часть её теоретических предпосылок слишком широка. Сам поворот при этом остаётся радикально современным: если человечество систематически изучает агрессию, власть и войну, почему столь же систематически не изучать способности к бескорыстной заботе, моральной трансформации и сотрудничеству? [39]
Для Peaceful World эти два взгляда полезны вместе. Пинкер напоминает, что прогресс возможен и его нельзя отрицать только потому, что новости страшны. Сорокин напоминает, что институты не живут отдельно от культуры и что цивилизация способна заболеть собственными представлениями об успехе. Вместе они защищают и от фатализма, и от самоуспокоения.
Прогресс реален, но не обещан; мир приходится снова и снова поддерживать — в культуре, воспитании, институтах и повседневном выборе.
Такой взгляд полезно держать рядом с привычной апокалиптической картиной мира: история знает огромные нравственные и институциональные победы. Рабство во многих обществах перестало считаться законным порядком вещей. Публичные жестокие наказания перестали быть повседневной нормой во многих странах. Расширились права женщин, детей, меньшинств. Появились международные ограничения на то, что государство может считать допустимым насилием. Называть всё это иллюзией было бы так же неправильно, как объявлять прогресс гарантированным.
Проблема начинается не у Пинкера, а там, где статистика прошлого незаметно становится философией будущего. Из графика, идущего вниз, нельзя вывести моральный закон истории. Сам Пинкер прямо допускает, что насилие снова может расти и что крупные войны в будущем не исключены. [37] Сегодняшние данные особенно хорошо об этом напоминают: в 2025 году UCDP зарегистрировал рекордное с 1946 года число вооружённых конфликтов с участием государств. [1] История не обязана следовать прежней тенденции.
Рядом с Пинкером стоит поставить Питирима Сорокина: он смотрит на ту же проблему с другой стороны. В «Кризисе нашего времени» Сорокин видел проблему цивилизации не только в плохих политических решениях или неудачных институтах, но в кризисе самой системы ценностей. Его теорию циклов культуры и понятие «чувственной культуры» сегодня нельзя считать доказанной причинной моделью. Зато вопрос пережил саму теорию: что именно общество считает реальным, желательным, успешным и достойным восхищения — и каких людей такая культура формирует? [38]
В этом отношении Сорокин задаёт вопрос, который легко потерять в институциональной статистике. Парламент, суд и международная организация важны. И все они существуют внутри культуры, которая заранее определяет, что считается силой, что считается слабостью, ради чего допустимо причинять вред и кого вообще включают в круг моральной заботы. Если культура годами романтизирует доминирование, месть и унижение, институтам приходится не просто «регулировать конфликт» — им приходится работать против уже выученного языка.
Поздний Сорокин сделал ещё более необычный шаг. Вместо того чтобы только описывать кризис, он попытался изучать творческий альтруизм и любовь как социальные силы. Его книга «Пути и могущество любви» — The Ways and Power of Love — была опубликована в 1954 году в контексте работы Гарвардского исследовательского центра творческого альтруизма. По современным стандартам эта исследовательская программа не даёт столь строгих доказательств причинно-следственной связи, каких мы требуем сегодня; часть её теоретических предпосылок слишком широка. Сам поворот при этом остаётся радикально современным: если человечество систематически изучает агрессию, власть и войну, почему столь же систематически не изучать способности к бескорыстной заботе, моральной трансформации и сотрудничеству? [39]
Для Peaceful World эти два взгляда полезны вместе. Пинкер напоминает, что прогресс возможен и его нельзя отрицать только потому, что новости страшны. Сорокин напоминает, что институты не живут отдельно от культуры и что цивилизация способна заболеть собственными представлениями об успехе. Вместе они защищают и от фатализма, и от самоуспокоения.
Прогресс реален, но не обещан; мир приходится снова и снова поддерживать — в культуре, воспитании, институтах и повседневном выборе.
Главная ошибка: мы называем одним словом слишком разные явления
Представим несколько ситуаций: ребёнок ударил одноклассника; человек применяет насилие к партнёру; две этнические группы начинают массовые столкновения; полиция стреляет в протестующих; вооружённая организация начинает гражданскую войну; два государства вступают в военный конфликт.
Мы называем всё это насилием — и не ошибаемся. Ошибка начнётся, если предположить, что все эти явления имеют одну и ту же причину и предотвращаются одним и тем же способом.
Исследования мира постоянно сталкиваются с проблемой масштаба: метод, который работает на уровне одного человека, может совершенно не работать на уровне государства.
Эмпатия может помочь ребёнку лучше понимать другого ребёнка. Даже самое эмпатичное население не заменит политических институтов, если одна группа систематически отрезана от власти и лишена надёжной защиты.
Хорошо организованный диалог может изменить отношения двух сообществ. Одного разговора недостаточно, чтобы остановить вооружённую группу, которая продолжает нападения.
Международные миротворцы в некоторых условиях могут уменьшать непосредственное насилие. Однако их присутствие не гарантирует доверия между соседями, пережившими гражданскую войну.
Иными словами: меньше межличностной агрессии — ещё не мирное общество. Меньше предубеждений — ещё не отсутствие войны. Прекращение огня — ещё не примирение. Хорошие институты — ещё не добрые отношения между людьми.
Получается, мир нужно строить сразу на нескольких уровнях. Отсюда и проблема универсальных рецептов: попытка найти одну «причину войны» или один метод почти неизбежно обрезает часть реальности.
Мы называем всё это насилием — и не ошибаемся. Ошибка начнётся, если предположить, что все эти явления имеют одну и ту же причину и предотвращаются одним и тем же способом.
Исследования мира постоянно сталкиваются с проблемой масштаба: метод, который работает на уровне одного человека, может совершенно не работать на уровне государства.
Эмпатия может помочь ребёнку лучше понимать другого ребёнка. Даже самое эмпатичное население не заменит политических институтов, если одна группа систематически отрезана от власти и лишена надёжной защиты.
Хорошо организованный диалог может изменить отношения двух сообществ. Одного разговора недостаточно, чтобы остановить вооружённую группу, которая продолжает нападения.
Международные миротворцы в некоторых условиях могут уменьшать непосредственное насилие. Однако их присутствие не гарантирует доверия между соседями, пережившими гражданскую войну.
Иными словами: меньше межличностной агрессии — ещё не мирное общество. Меньше предубеждений — ещё не отсутствие войны. Прекращение огня — ещё не примирение. Хорошие институты — ещё не добрые отношения между людьми.
Получается, мир нужно строить сразу на нескольких уровнях. Отсюда и проблема универсальных рецептов: попытка найти одну «причину войны» или один метод почти неизбежно обрезает часть реальности.
Что мы вообще называем миром?
У слова «мир» есть ещё одна ловушка: оно может означать слишком разные вещи. В классической статье 1969 года Йохан Галтунг (Johan Galtung) предложил различать негативный мир (negative peace) и позитивный мир (positive peace). Под негативным миром он понимал прежде всего отсутствие прямого насилия; позитивный мир связывал с более широкими условиями социальной справедливости и отсутствием структурного насилия. [23] Это различие сильно повлияло на исследования мира и конфликтов и до сих пор полезно, если не принимать эту философскую схему за доказанную причинно-следственную модель.
Негативный мир относительно просто измерять: есть ли убийства, нападения и боевые действия, сколько людей становятся жертвами насилия, возвращается ли война после прекращения огня. Это не «бедная» версия мира. Если люди перестают погибать, это огромный результат.
Позитивный мир заставляет смотреть глубже, и именно поэтому измерять его сложнее. В одно понятие легко объединить справедливость, доверие, качество институтов, равенство возможностей и другие желательные свойства общества, а затем незаметно перейти от «эти вещи нам важны» к утверждению, будто уже доказано, что именно они и создают мир. Поэтому понятие позитивного мира полезно как ориентир для анализа, а утверждения о причинных связях лучше проверять через более конкретные и измеримые показатели.
То же относится к структурному насилию (structural violence). Как этический и аналитический инструмент это понятие помогает увидеть страдание, которое возникает не от одного нападающего, а из устойчивого устройства институтов и распределения возможностей. Для анализа, основанного на данных, лучше задавать более узкие вопросы. Кто лишён доступа к власти? Кто систематически остаётся без надёжной защиты? Какие группы имеют худший доступ к услугам? Какие различия совпадают с политической идентичностью и как всё это связано с риском реального насилия?
Иными словами, у нас две задачи: уменьшать прямое насилие сегодня и укреплять условия, которые делают новое насилие менее вероятным завтра.
Негативный мир относительно просто измерять: есть ли убийства, нападения и боевые действия, сколько людей становятся жертвами насилия, возвращается ли война после прекращения огня. Это не «бедная» версия мира. Если люди перестают погибать, это огромный результат.
Позитивный мир заставляет смотреть глубже, и именно поэтому измерять его сложнее. В одно понятие легко объединить справедливость, доверие, качество институтов, равенство возможностей и другие желательные свойства общества, а затем незаметно перейти от «эти вещи нам важны» к утверждению, будто уже доказано, что именно они и создают мир. Поэтому понятие позитивного мира полезно как ориентир для анализа, а утверждения о причинных связях лучше проверять через более конкретные и измеримые показатели.
То же относится к структурному насилию (structural violence). Как этический и аналитический инструмент это понятие помогает увидеть страдание, которое возникает не от одного нападающего, а из устойчивого устройства институтов и распределения возможностей. Для анализа, основанного на данных, лучше задавать более узкие вопросы. Кто лишён доступа к власти? Кто систематически остаётся без надёжной защиты? Какие группы имеют худший доступ к услугам? Какие различия совпадают с политической идентичностью и как всё это связано с риском реального насилия?
Иными словами, у нас две задачи: уменьшать прямое насилие сегодня и укреплять условия, которые делают новое насилие менее вероятным завтра.
Мир нельзя делегировать
Есть соблазн представить мир как услугу, которую должны предоставить правильные институты: хороший суд, честное правительство, профессиональные дипломаты, эффективная ООН. Всё это действительно имеет значение, но картина неполна. Институт может сдержать человека, защитить его или дать ему возможности; сделать за него нравственный выбор он не может.
Не всё начинается с человека. Ребёнок рождается в мир, где уже существуют законы, войны, семейные привычки, экономические условия, религиозные и политические истории. Иногда у человека очень мало свободы и очень много принуждения. Разговор о личной ответственности поэтому не должен становиться обвинением жертв или удобной фразой «каждый сам выбирает свою судьбу»: структуры реальны и способны резко сужать пространство выбора.
Но всё человеческое в конце концов проходит через человека. Закон должен кто-то написать и применить. Приказ — отдать, выполнить, оспорить или не выполнить. Пропаганду — создать, повторить или отвергнуть. Унижение — произнести или остановить. Чужую боль — заметить или сделать невидимой. Институт — поддержать, изменить, реформировать или однажды отказаться считать его требования моральным оправданием.
Личная ответственность — не разминка перед «настоящей» политикой. Это первый уровень, к которому у человека есть непосредственный доступ. Институты затем могут многократно увеличить последствия миллионов человеческих решений — как в сторону защиты, так и в сторону насилия.
В этой логике у Peaceful World есть Этический Минимум — граница, которую не отменяют ни принадлежность к своей группе, ни приказ, ни привычка, ни удобство: жизнь и достоинство другого нельзя делать разменной монетой. За этой границей начинается пространство личного этического роста — постепенного расширения ответственности и уменьшения собственного вклада во вред там, где его реально можно избежать. Возможности и риски людей различаются, поэтому такая ответственность не должна становиться соревнованием моральной чистоты.
Институт — это человеческий выбор, который получил правила, память, ресурсы и власть.
Не всё начинается с человека. Ребёнок рождается в мир, где уже существуют законы, войны, семейные привычки, экономические условия, религиозные и политические истории. Иногда у человека очень мало свободы и очень много принуждения. Разговор о личной ответственности поэтому не должен становиться обвинением жертв или удобной фразой «каждый сам выбирает свою судьбу»: структуры реальны и способны резко сужать пространство выбора.
Но всё человеческое в конце концов проходит через человека. Закон должен кто-то написать и применить. Приказ — отдать, выполнить, оспорить или не выполнить. Пропаганду — создать, повторить или отвергнуть. Унижение — произнести или остановить. Чужую боль — заметить или сделать невидимой. Институт — поддержать, изменить, реформировать или однажды отказаться считать его требования моральным оправданием.
Личная ответственность — не разминка перед «настоящей» политикой. Это первый уровень, к которому у человека есть непосредственный доступ. Институты затем могут многократно увеличить последствия миллионов человеческих решений — как в сторону защиты, так и в сторону насилия.
В этой логике у Peaceful World есть Этический Минимум — граница, которую не отменяют ни принадлежность к своей группе, ни приказ, ни привычка, ни удобство: жизнь и достоинство другого нельзя делать разменной монетой. За этой границей начинается пространство личного этического роста — постепенного расширения ответственности и уменьшения собственного вклада во вред там, где его реально можно избежать. Возможности и риски людей различаются, поэтому такая ответственность не должна становиться соревнованием моральной чистоты.
Институт — это человеческий выбор, который получил правила, память, ресурсы и власть.
С чего начинается практика мира: семья, детство, образование
Пережитое в детстве жестокое обращение связано с умеренно повышенным риском насильственного поведения позднее. Такой результат получен в метаанализе исследований, которые прослеживали участников во времени и в сумме охватили почти 40 тысяч человек. Разброс результатов между работами был велик, а сама связь означает повышенную вероятность, а не судьбу. [5]
Некоторые программы поддержки родителей помогают уменьшать жёсткие и насильственные воспитательные практики, особенно в краткосрочной перспективе. На таких обзорах построены рекомендации Всемирной организации здравоохранения. [6] Это довольно прозаический пример — без международных деклараций и голубей на плакатах. Просто меньше детей подвергаются насилию там, где человек впервые учится отношениям.
В школе картина тоже становится убедительнее. Крупные метаанализы программ социально-эмоционального обучения (SEL) находят улучшения социальных и эмоциональных навыков, поведения, школьного климата, отношений со сверстниками и учебных результатов. [7,8] Особенно интересны отдельные рандомизированные исследования. Например, программа, которая учила детей смотреть на ситуацию глазами другого, в этнически смешанных школах Турции снизила школьное насилие и то, как часто дети становились его жертвами, уменьшила социальное исключение, увеличила межэтнические связи и улучшила поведение, направленное на помощь и сотрудничество. [9]
Результаты обнадёживают, и именно поэтому нам в Peaceful World приходится быть особенно строгими к собственным выводам: мы сами занимаемся мирным образованием, и соблазн сказать «образование создаёт мир» понятен. Но данные позволяют сформулировать вывод скромнее. Некоторые образовательные программы улучшают навыки, отношения и поведение; некоторые уменьшают конкретные формы агрессии. Говорить больше, чем позволяют данные, было бы нечестно: существующие исследования почти не позволяют проследить прямую причинную цепочку от урока мирного образования до меньшего числа войн через двадцать лет.
Есть и другая ловушка в рассуждении. Отсутствие сильного доказательства конечного результата не всегда означает отсутствие эффекта: причинная цепочка может быть слишком длинной, метод трудно стандартизировать, последствия проявляются через годы, а рандомизированный эксперимент на уровне целых обществ невозможен или неэтичен. Такой пробел не оправдывает красивую идею, но и не приговаривает её.
Разумная позиция выглядит так: эффективность мирного образования нужно проверять строже, а не считать доказанной заранее. Одновременно его нужно исследовать лучше и дольше. В 2023 году все 194 государства — члена ЮНЕСКО приняли обновлённую Рекомендацию об образовании для мира, прав человека и устойчивого развития; в 2026 году государства впервые отчитываются о её реализации. [42] Это показывает как минимум то, что мирное образование уже стало предметом международной образовательной политики, а не только моральной инициативой отдельных энтузиастов. Его долгосрочные результаты ещё предстоит измерять намного лучше.
Исследования программ, которые должны укреплять связи и сотрудничество между группами в нестабильных регионах, показывают довольно скромные результаты. Эффект часто остаётся локальным: отношения улучшаются у непосредственных участников, но не распространяются на всё сообщество. Авторы этого обзора также предупреждают, что без работы с более глубокими источниками небезопасности и неравенства такие программы могут быть недостаточны. [10]
Неприятная сторона вопроса в том, что образование не нейтрально. Кеннет Буш (Kenneth Bush) и Диана Салтарелли (Diana Saltarelli) в докладе исследовательского центра ЮНИСЕФ «Инноченти» — «The Two Faces of Education in Ethnic Conflict» — показали, как неравный доступ к образованию, сегрегация, культурное подавление, манипуляция историей и учебниками могут воспроизводить вражду между группами. [36] Это не метаанализ и не доказательство того, что перечисленные механизмы неизбежно ведут к конфликту, а важное предупреждение для разработки образовательных программ. Отдельный урок о терпимости мало меняет, если сама образовательная система закрепляет исключение или учит видеть в другой группе угрозу. Вопрос не только в том, сколько образования получает общество, но и в том, чему оно учит, как устроено это обучение и в рамках каких институтов оно происходит.
Зрелое мирное образование должно выдерживать две проверки. Первая — не обещать того, чего оно пока не умеет доказать. Вторая — не путать нехватку сильных долгосрочных данных с доказанной бесполезностью, не спросив, насколько последовательно, долго и широко этот подход вообще изучался. К идеям мира нужно предъявлять высокие требования; пробел в доказательствах — повод исследовать лучше, а не удобный способ закрыть тему.
В 2025 году мировые военные расходы достигли почти 2,9 триллиона долларов; рост продолжился одиннадцатый год подряд. [40] Чтобы почувствовать масштаб, но не подменять анализ прямым сравнением бюджетов, можно посмотреть на финансирование одного конкретного международного механизма: с 2025 года Фонд миростроительства ООН получает 50 миллионов долларов в год в виде обязательных взносов, а Генеральный секретарь ООН называл необходимым скачок до 500 миллионов долларов в год. [45] Мировые военные бюджеты и один фонд ООН — совершенно разные категории, и сводить их в простую бухгалтерию «война против мира» нельзя. При всей условности сопоставления оно позволяет задать разумный вопрос: насколько серьёзно человечество финансирует не только готовность к угрозам, но и предотвращение конфликтов?
Даже система образования в целом сталкивается с хронической нехваткой ресурсов. ЮНЕСКО оценивает ежегодный дефицит финансирования образования в странах с низким и ниже среднего доходом примерно в 97 миллиардов долларов. Речь идёт о национальных целях, связанных с четвёртой Целью устойчивого развития ООН — качественным образованием (SDG 4). [41] Это не бюджет мирного образования, и смешивать эти категории нельзя. Если мы считаем образование одним из мест, где формируются навыки обращения с конфликтом, хроническое недофинансирование образования всё же имеет прямое отношение к этому разговору.
Отсюда для Peaceful World следует ещё одна задача — работать не только с пробелами в исследованиях, но и с разрывом в доступе к уже существующему знанию. Знание уже существует: в исследованиях, университетах, материалах ЮНЕСКО, практиках посредничества, восстановительного правосудия, ненасильственного сопротивления, работе десятков организаций. Для обычного человека оно разбросано по дисциплинам, языкам и учреждениям, и большинство людей никогда не видит это знание собранным в единую картину. Сделать эту карту видимой — тоже часть мирного образования.
Мы пока не можем обещать, что мирное образование предотвратит следующую войну. Именно поэтому его стоит изучать серьёзнее и дольше, а уже существующее знание — делать доступнее тем, кто сможет превратить его в повседневную практику.
Некоторые программы поддержки родителей помогают уменьшать жёсткие и насильственные воспитательные практики, особенно в краткосрочной перспективе. На таких обзорах построены рекомендации Всемирной организации здравоохранения. [6] Это довольно прозаический пример — без международных деклараций и голубей на плакатах. Просто меньше детей подвергаются насилию там, где человек впервые учится отношениям.
В школе картина тоже становится убедительнее. Крупные метаанализы программ социально-эмоционального обучения (SEL) находят улучшения социальных и эмоциональных навыков, поведения, школьного климата, отношений со сверстниками и учебных результатов. [7,8] Особенно интересны отдельные рандомизированные исследования. Например, программа, которая учила детей смотреть на ситуацию глазами другого, в этнически смешанных школах Турции снизила школьное насилие и то, как часто дети становились его жертвами, уменьшила социальное исключение, увеличила межэтнические связи и улучшила поведение, направленное на помощь и сотрудничество. [9]
Результаты обнадёживают, и именно поэтому нам в Peaceful World приходится быть особенно строгими к собственным выводам: мы сами занимаемся мирным образованием, и соблазн сказать «образование создаёт мир» понятен. Но данные позволяют сформулировать вывод скромнее. Некоторые образовательные программы улучшают навыки, отношения и поведение; некоторые уменьшают конкретные формы агрессии. Говорить больше, чем позволяют данные, было бы нечестно: существующие исследования почти не позволяют проследить прямую причинную цепочку от урока мирного образования до меньшего числа войн через двадцать лет.
Есть и другая ловушка в рассуждении. Отсутствие сильного доказательства конечного результата не всегда означает отсутствие эффекта: причинная цепочка может быть слишком длинной, метод трудно стандартизировать, последствия проявляются через годы, а рандомизированный эксперимент на уровне целых обществ невозможен или неэтичен. Такой пробел не оправдывает красивую идею, но и не приговаривает её.
Разумная позиция выглядит так: эффективность мирного образования нужно проверять строже, а не считать доказанной заранее. Одновременно его нужно исследовать лучше и дольше. В 2023 году все 194 государства — члена ЮНЕСКО приняли обновлённую Рекомендацию об образовании для мира, прав человека и устойчивого развития; в 2026 году государства впервые отчитываются о её реализации. [42] Это показывает как минимум то, что мирное образование уже стало предметом международной образовательной политики, а не только моральной инициативой отдельных энтузиастов. Его долгосрочные результаты ещё предстоит измерять намного лучше.
Исследования программ, которые должны укреплять связи и сотрудничество между группами в нестабильных регионах, показывают довольно скромные результаты. Эффект часто остаётся локальным: отношения улучшаются у непосредственных участников, но не распространяются на всё сообщество. Авторы этого обзора также предупреждают, что без работы с более глубокими источниками небезопасности и неравенства такие программы могут быть недостаточны. [10]
Неприятная сторона вопроса в том, что образование не нейтрально. Кеннет Буш (Kenneth Bush) и Диана Салтарелли (Diana Saltarelli) в докладе исследовательского центра ЮНИСЕФ «Инноченти» — «The Two Faces of Education in Ethnic Conflict» — показали, как неравный доступ к образованию, сегрегация, культурное подавление, манипуляция историей и учебниками могут воспроизводить вражду между группами. [36] Это не метаанализ и не доказательство того, что перечисленные механизмы неизбежно ведут к конфликту, а важное предупреждение для разработки образовательных программ. Отдельный урок о терпимости мало меняет, если сама образовательная система закрепляет исключение или учит видеть в другой группе угрозу. Вопрос не только в том, сколько образования получает общество, но и в том, чему оно учит, как устроено это обучение и в рамках каких институтов оно происходит.
Зрелое мирное образование должно выдерживать две проверки. Первая — не обещать того, чего оно пока не умеет доказать. Вторая — не путать нехватку сильных долгосрочных данных с доказанной бесполезностью, не спросив, насколько последовательно, долго и широко этот подход вообще изучался. К идеям мира нужно предъявлять высокие требования; пробел в доказательствах — повод исследовать лучше, а не удобный способ закрыть тему.
В 2025 году мировые военные расходы достигли почти 2,9 триллиона долларов; рост продолжился одиннадцатый год подряд. [40] Чтобы почувствовать масштаб, но не подменять анализ прямым сравнением бюджетов, можно посмотреть на финансирование одного конкретного международного механизма: с 2025 года Фонд миростроительства ООН получает 50 миллионов долларов в год в виде обязательных взносов, а Генеральный секретарь ООН называл необходимым скачок до 500 миллионов долларов в год. [45] Мировые военные бюджеты и один фонд ООН — совершенно разные категории, и сводить их в простую бухгалтерию «война против мира» нельзя. При всей условности сопоставления оно позволяет задать разумный вопрос: насколько серьёзно человечество финансирует не только готовность к угрозам, но и предотвращение конфликтов?
Даже система образования в целом сталкивается с хронической нехваткой ресурсов. ЮНЕСКО оценивает ежегодный дефицит финансирования образования в странах с низким и ниже среднего доходом примерно в 97 миллиардов долларов. Речь идёт о национальных целях, связанных с четвёртой Целью устойчивого развития ООН — качественным образованием (SDG 4). [41] Это не бюджет мирного образования, и смешивать эти категории нельзя. Если мы считаем образование одним из мест, где формируются навыки обращения с конфликтом, хроническое недофинансирование образования всё же имеет прямое отношение к этому разговору.
Отсюда для Peaceful World следует ещё одна задача — работать не только с пробелами в исследованиях, но и с разрывом в доступе к уже существующему знанию. Знание уже существует: в исследованиях, университетах, материалах ЮНЕСКО, практиках посредничества, восстановительного правосудия, ненасильственного сопротивления, работе десятков организаций. Для обычного человека оно разбросано по дисциплинам, языкам и учреждениям, и большинство людей никогда не видит это знание собранным в единую картину. Сделать эту карту видимой — тоже часть мирного образования.
Мы пока не можем обещать, что мирное образование предотвратит следующую войну. Именно поэтому его стоит изучать серьёзнее и дольше, а уже существующее знание — делать доступнее тем, кто сможет превратить его в повседневную практику.
Не исключать другого из морального круга: дегуманизация
Один из самых доступных человеку способов уменьшать вероятность насилия начинается ещё до физического действия — в том, как мы видим другого. Дегуманизация начинается там, где другого человека или целую группу перестают воспринимать как людей в полном смысле слова. В крайней форме это слышно буквально: людей описывают как вредителей, болезнь, грязь, массу или существ, к которым обычные моральные правила будто больше не относятся. Иногда для этого не нужен плакат или официальный лозунг: достаточно фразы в семейном чате или в комментариях — «они все такие», «с ними иначе нельзя». Миллионы разных людей сводятся к одной моральной карикатуре, и вред уже легче назвать не жестокостью, а «необходимой мерой».
Современная литература о дегуманизации обширна, но её выводы не во всём согласуются. Некоторые классические теории описывали более тонкие формы — например, когда «чужим» приписывают меньше сложных человеческих качеств или эмоций. Позднейшие исследования показали, что часть таких эффектов может объясняться обычной склонностью предпочитать свою группу и стереотипами, а не отдельным механизмом «лишения человечности». [57,58] Поэтому не стоит объявлять любую неприязнь дегуманизацией. Надёжнее всего говорить о ней там, где человеку прямо отказывают в человечности или начинают относиться к нему как к объекту, функции или категории, чья боль перестаёт восприниматься как морально значимая.
Систематический обзор 2026 года объединил 96 работ последних лет: более качественные отношения и эмпатия были связаны с меньшей дегуманизацией, а убеждение, что одни группы должны доминировать над другими, — с большей. В большинстве включённых работ использовались экспериментальные методы; они касались как отношений между группами, так и отношений между отдельными людьми. [50] Отдельная крупная работа 2026 года показала, что связь явной дегуманизации с поддержкой насилия между группами не сводится к обычной неприязни: она сохранялась и после учёта общего негативного отношения к чужой группе. [51]
Особенно опасен эффект зеркала. Исследования показывают: если люди убеждены, что другая группа «не считает нас людьми», это может усиливать ответную дегуманизацию и поддержку агрессивных действий. В серии из десяти исследований такой результат повторялся в разных реальных конфликтах; в экспериментах наблюдался и обратный эффект — информация о том, что другая группа признаёт нас людьми, повышала готовность отвечать тем же. [52] Представление о том, как нас видит враг, само становится частью конфликта.
Дегуманизация при этом не нужна для всякого насилия. Эксперименты Таге Раи, Пьеркарло Вальдесоло и Джесси Грэма показали, что она усиливала насилие, когда вред служил средством достижения цели, но не была необходима для насилия, которое участники считали морально правильным. [53] Иногда опасная мысль звучит не «они не люди», а «они люди, но с ними правильно поступить именно так». Иммунитет нужен против обеих логик.
Практика начинается с языка. Не приписывать коллективную вину миллионам людей. Не обращаться с государством, армией, партией, религией или национальностью так, будто это один человек с одной волей и одной виной. Не распространять унижающий ярлык только потому, что он помогает нашей стороне. Не путать признание человечности преступника с оправданием преступления. Не отказывать чужой группе в той человеческой сложности, которую мы без колебаний признаём за своей. И особенно внимательно относиться к сообщениям, после которых нам мгновенно хочется перестать видеть в ком-то человека.
Это не призыв к моральной симметрии между жертвой и тем, кто причиняет вред. Ответственность, факты и различие ролей необходимо называть точно. Гуманизация означает другое: даже виновный остаётся человеком, а достоинство — не премия за хорошее поведение. Отсюда и трудность ненасильственной этики: она требует одновременно видеть зло поступка и не уничтожать в своём воображении самого человека.
Не дегуманизировать — не значит оправдывать. Это значит не отдавать право определять нашу собственную человечность тому, против кого мы выступаем.
Современная литература о дегуманизации обширна, но её выводы не во всём согласуются. Некоторые классические теории описывали более тонкие формы — например, когда «чужим» приписывают меньше сложных человеческих качеств или эмоций. Позднейшие исследования показали, что часть таких эффектов может объясняться обычной склонностью предпочитать свою группу и стереотипами, а не отдельным механизмом «лишения человечности». [57,58] Поэтому не стоит объявлять любую неприязнь дегуманизацией. Надёжнее всего говорить о ней там, где человеку прямо отказывают в человечности или начинают относиться к нему как к объекту, функции или категории, чья боль перестаёт восприниматься как морально значимая.
Систематический обзор 2026 года объединил 96 работ последних лет: более качественные отношения и эмпатия были связаны с меньшей дегуманизацией, а убеждение, что одни группы должны доминировать над другими, — с большей. В большинстве включённых работ использовались экспериментальные методы; они касались как отношений между группами, так и отношений между отдельными людьми. [50] Отдельная крупная работа 2026 года показала, что связь явной дегуманизации с поддержкой насилия между группами не сводится к обычной неприязни: она сохранялась и после учёта общего негативного отношения к чужой группе. [51]
Особенно опасен эффект зеркала. Исследования показывают: если люди убеждены, что другая группа «не считает нас людьми», это может усиливать ответную дегуманизацию и поддержку агрессивных действий. В серии из десяти исследований такой результат повторялся в разных реальных конфликтах; в экспериментах наблюдался и обратный эффект — информация о том, что другая группа признаёт нас людьми, повышала готовность отвечать тем же. [52] Представление о том, как нас видит враг, само становится частью конфликта.
Дегуманизация при этом не нужна для всякого насилия. Эксперименты Таге Раи, Пьеркарло Вальдесоло и Джесси Грэма показали, что она усиливала насилие, когда вред служил средством достижения цели, но не была необходима для насилия, которое участники считали морально правильным. [53] Иногда опасная мысль звучит не «они не люди», а «они люди, но с ними правильно поступить именно так». Иммунитет нужен против обеих логик.
Практика начинается с языка. Не приписывать коллективную вину миллионам людей. Не обращаться с государством, армией, партией, религией или национальностью так, будто это один человек с одной волей и одной виной. Не распространять унижающий ярлык только потому, что он помогает нашей стороне. Не путать признание человечности преступника с оправданием преступления. Не отказывать чужой группе в той человеческой сложности, которую мы без колебаний признаём за своей. И особенно внимательно относиться к сообщениям, после которых нам мгновенно хочется перестать видеть в ком-то человека.
Это не призыв к моральной симметрии между жертвой и тем, кто причиняет вред. Ответственность, факты и различие ролей необходимо называть точно. Гуманизация означает другое: даже виновный остаётся человеком, а достоинство — не премия за хорошее поведение. Отсюда и трудность ненасильственной этики: она требует одновременно видеть зло поступка и не уничтожать в своём воображении самого человека.
Не дегуманизировать — не значит оправдывать. Это значит не отдавать право определять нашу собственную человечность тому, против кого мы выступаем.
Мир как практика, а не профессия
У этой идеи долгая и неудобная история. В эссе «Первая ступень» Лев Толстой спорил не столько о наборе правильных убеждений, сколько о последовательности нравственной жизни. Его раздражало, как легко говорить о высоких идеалах, оставляя повседневную практику почти нетронутой. Для него серьёзность нравственного стремления проверялась тем, начинается ли оно с самоограничения там, где человек действительно способен что-то изменить в себе. [55]
Толстого при этом легко упростить. Он прямо оговаривал: изменение питания само по себе не делает человека нравственным. Его аргумент был другим — если человек всерьёз стремится уменьшать причиняемый вред, это стремление должно постепенно доходить и до привычек, которые общество считает настолько обычными, что перестаёт замечать стоящее за ними страдание. В его собственном случае такой «первой ступенью» становился отказ от пищи, связанной с убийством животных. [55]
Peaceful World не делает из этого экзамен на моральную чистоту. Любой человек живёт внутри систем, последствия которых не контролирует полностью, и сам остаётся противоречивым. Но к тем, кто публично или профессионально говорит о мире, разумно предъявлять более высокий стандарт согласованности. Миротворчество начинается не с бейджа на конференции. Оно начинается с вопроса: насколько принцип ненасилия вообще заметен в моей собственной жизни — в обращении с близкими, подчинёнными, политическими противниками, людьми другого происхождения и теми существами, которые слабее меня и не могут ответить тем же?
Для Peaceful World моральный круг не заканчивается границей человеческого вида. Другие чувствующие существа тоже способны страдать. Сокращать своё участие в практиках, которые причиняют им страдание, — один из немногих этических выборов, доступных человеку не после реформы ООН, а сегодня. Наука пока не показывает, что изменение питания само по себе уменьшает число войн или делает человека добрее к людям; таких данных у нас нет.
Научная связь тоньше и интереснее. Исследования того, как отношение к животным связано с человеческими предубеждениями, показывают, что убеждение в жёсткой иерархии «люди выше — животные ниже» в некоторых выборках связано с дегуманизацией через уподобление человеческих групп животным. В исследованиях детей представления о резкой границе между людьми и другими животными были связаны с более сильными расовыми предубеждениями; часть этой связи исследователи связывали с дегуманизацией. При этом представления о сходстве людей и других животных удавалось менять экспериментально. [54] Современные обзоры психологии спесишизма, то есть дискриминации по признаку вида, также связывают отношение к животным с более общей склонностью поддерживать жёсткую иерархию между группами. [43] Эти результаты нельзя механически переносить на отношения между человеческими группами, и из них нельзя вывести формулу «бережнее к животным — значит мирнее к людям». Но они делают границу морального круга научно интересным вопросом, а не только личным вкусом.
Есть и другая группа исследований — в основном наблюдательных. Систематический обзор исследований детской и подростковой жестокости к животным обнаружил связь с последующим межличностным насилием и другими проявлениями антисоциального поведения, но сами исследования были неоднородны и не позволяют свести эту связь к простой причинной цепочке. [44] Использовать такую литературу как доказательство «одного механизма насилия» было бы ошибкой. Её значение скромнее: разные формы отношения к уязвимому существу заслуживают совместного изучения.
Психолог Мелани Джой предложила для описания одной из таких культурных норм термин «карнизм»: систему убеждений, благодаря которой использование одних животных в пищу кажется естественным и почти незаметным, тогда как других общество воспринимает совсем иначе — как существ иного морального статуса. [56] Для этой статьи это полезный способ взглянуть на культурную норму, а не доказательство причинно-следственной связи. Он возвращает нас к сорокинскому вопросу: какие формы причинения вреда становятся невидимыми просто потому, что культура объявила их нормой?
Смысл шире питания. Ненасилие, которое существует только в книгах, резолюциях и должностных инструкциях, слишком легко остаётся профессией без практики. Никто не обязан быть безупречным, чтобы работать ради мира. Но чем громче мы говорим о ненасилии, тем честнее спрашивать, где именно мы уже можем уменьшить вред собственными решениями.
Не требуется моральная чистота. Требуется направление: всё меньше оправдывать причиняемый вред привычкой, удобством, принадлежностью к своей группе или словами «так устроен мир».
Толстого при этом легко упростить. Он прямо оговаривал: изменение питания само по себе не делает человека нравственным. Его аргумент был другим — если человек всерьёз стремится уменьшать причиняемый вред, это стремление должно постепенно доходить и до привычек, которые общество считает настолько обычными, что перестаёт замечать стоящее за ними страдание. В его собственном случае такой «первой ступенью» становился отказ от пищи, связанной с убийством животных. [55]
Peaceful World не делает из этого экзамен на моральную чистоту. Любой человек живёт внутри систем, последствия которых не контролирует полностью, и сам остаётся противоречивым. Но к тем, кто публично или профессионально говорит о мире, разумно предъявлять более высокий стандарт согласованности. Миротворчество начинается не с бейджа на конференции. Оно начинается с вопроса: насколько принцип ненасилия вообще заметен в моей собственной жизни — в обращении с близкими, подчинёнными, политическими противниками, людьми другого происхождения и теми существами, которые слабее меня и не могут ответить тем же?
Для Peaceful World моральный круг не заканчивается границей человеческого вида. Другие чувствующие существа тоже способны страдать. Сокращать своё участие в практиках, которые причиняют им страдание, — один из немногих этических выборов, доступных человеку не после реформы ООН, а сегодня. Наука пока не показывает, что изменение питания само по себе уменьшает число войн или делает человека добрее к людям; таких данных у нас нет.
Научная связь тоньше и интереснее. Исследования того, как отношение к животным связано с человеческими предубеждениями, показывают, что убеждение в жёсткой иерархии «люди выше — животные ниже» в некоторых выборках связано с дегуманизацией через уподобление человеческих групп животным. В исследованиях детей представления о резкой границе между людьми и другими животными были связаны с более сильными расовыми предубеждениями; часть этой связи исследователи связывали с дегуманизацией. При этом представления о сходстве людей и других животных удавалось менять экспериментально. [54] Современные обзоры психологии спесишизма, то есть дискриминации по признаку вида, также связывают отношение к животным с более общей склонностью поддерживать жёсткую иерархию между группами. [43] Эти результаты нельзя механически переносить на отношения между человеческими группами, и из них нельзя вывести формулу «бережнее к животным — значит мирнее к людям». Но они делают границу морального круга научно интересным вопросом, а не только личным вкусом.
Есть и другая группа исследований — в основном наблюдательных. Систематический обзор исследований детской и подростковой жестокости к животным обнаружил связь с последующим межличностным насилием и другими проявлениями антисоциального поведения, но сами исследования были неоднородны и не позволяют свести эту связь к простой причинной цепочке. [44] Использовать такую литературу как доказательство «одного механизма насилия» было бы ошибкой. Её значение скромнее: разные формы отношения к уязвимому существу заслуживают совместного изучения.
Психолог Мелани Джой предложила для описания одной из таких культурных норм термин «карнизм»: систему убеждений, благодаря которой использование одних животных в пищу кажется естественным и почти незаметным, тогда как других общество воспринимает совсем иначе — как существ иного морального статуса. [56] Для этой статьи это полезный способ взглянуть на культурную норму, а не доказательство причинно-следственной связи. Он возвращает нас к сорокинскому вопросу: какие формы причинения вреда становятся невидимыми просто потому, что культура объявила их нормой?
Смысл шире питания. Ненасилие, которое существует только в книгах, резолюциях и должностных инструкциях, слишком легко остаётся профессией без практики. Никто не обязан быть безупречным, чтобы работать ради мира. Но чем громче мы говорим о ненасилии, тем честнее спрашивать, где именно мы уже можем уменьшить вред собственными решениями.
Не требуется моральная чистота. Требуется направление: всё меньше оправдывать причиняемый вред привычкой, удобством, принадлежностью к своей группе или словами «так устроен мир».
Институты усиливают человеческий выбор
Когда разговор доходит до судов, парламентов, полиции и международных организаций, легко решить, будто мы наконец покинули «маленькую» личную этику и вошли в мир «настоящей» большой политики. На деле люди становятся судьями, министрами, дипломатами, военными, журналистами, предпринимателями или главами государств уже с представлениями, которые складывались годами: о власти, наказании, достоинстве, чужом человеке, послушании, сотрудничестве и допустимых границах силы.
Хорошее воспитание не гарантирует хорошей политики. Семья не заменит конституцию, а школьный урок — независимый суд. Зато институт умеет делать то, чего не может отдельный человек: закреплять правила в повседневной практике, защищать слабого от сильного, ограничивать произвол и сохранять нормы дольше одной человеческой жизни. Точно так же плохой институт способен многократно усиливать предубеждения, безнаказанность и насилие.
Личное и институциональное измерения мира работают в обе стороны. Люди строят институты, а институты затем меняют стимулы и поведение людей; одно не отменяет другого. Мир строится изнутри наружу — и снаружи внутрь.
Хорошее воспитание не гарантирует хорошей политики. Семья не заменит конституцию, а школьный урок — независимый суд. Зато институт умеет делать то, чего не может отдельный человек: закреплять правила в повседневной практике, защищать слабого от сильного, ограничивать произвол и сохранять нормы дольше одной человеческой жизни. Точно так же плохой институт способен многократно усиливать предубеждения, безнаказанность и насилие.
Личное и институциональное измерения мира работают в обе стороны. Люди строят институты, а институты затем меняют стимулы и поведение людей; одно не отменяет другого. Мир строится изнутри наружу — и снаружи внутрь.
Иногда мир строится очень прозаично
Есть вывод, который легко потерять, если изучать только философию мира. Одни из самых убедительных данных о снижении отдельных форм насилия дают общественное здравоохранение, профилактика травм и криминология. Такие меры редко называют «миростроительством», хотя они уменьшают вполне реальные удары, ранения и смерти.
Профилактика насилия в близких отношениях даёт небольшие, но измеримые результаты. Обзор 26 исследований обнаружил небольшой общий эффект программ, направленных на профилактику насилия со стороны интимного партнёра; сами программы, условия их проведения и качество исследований сильно различались. [34] Ещё один обзор объединил 18 рандомизированных испытаний с почти 23 тысячами подростков и показал более ясное снижение физического насилия в романтических отношениях; для сексуального насилия результаты оставались неопределёнными. [35] Практический урок тот же: недостаточно измерять, стали ли люди лучше отвечать на вопросы об отношениях. Нужно смотреть, стало ли меньше случаев, когда люди применяют насилие или становятся его жертвами.
Алкоголь: привычный риск, который общество научилось не замечать
Алкоголь особенно хорошо показывает разницу между отсутствием знания и отсутствием действия. ВОЗ описывает этанол — спирт, содержащийся в алкогольных напитках, — как психоактивное и токсичное вещество, способное вызывать зависимость. По её глобальной оценке, употребление алкоголя было связано примерно с 2,6 миллиона смертей в 2019 году; около семисот тысяч из них пришлись на травмы. ВОЗ отдельно указывает на ДТП, сексуальное насилие, насилие со стороны партнёра, самоубийства и другие умышленные и неумышленные травмы. [47]
Для нашего вопроса важнее всего тот вред, который можно предотвратить. Систематический обзор налогов и цен показал, что повышение стоимости алкоголя связано со снижением ряда вредных последствий, включая насилие. [26] В 2026 году ВОЗ вновь назвала среди наиболее эффективных и экономически оправданных мер ограничения доступности, противодействие вождению после употребления алкоголя, ограничения рекламы и спонсорства, помощь людям с проблемным употреблением и повышение цен через налоговую и ценовую политику. [48]
Возникает неудобный культурный вопрос. Легальность — это юридический статус, а не сертификат безопасности. Во многих обществах алкоголь встроен в праздники, деловые встречи, рекламу и представление о «нормальной взрослой жизни» настолько глубоко, что его роль в насилии и травмах воспринимается как фон. ВОЗ при этом прямо сообщает, что страны продолжают сталкиваться с вмешательством алкогольной индустрии в разработку политики. [47] Это не заговор и не повод обвинять каждого человека, который употребляет алкоголь. Перед нами обычный конфликт интересов: алкогольный бизнес защищает свои интересы, а общество решает, какие ограничения готово принять ради здоровья и безопасности.
У этой темы есть и личный, и институциональный уровень. Государство может регулировать доступность, рекламу, вождение после употребления алкоголя и цены, а также обеспечивать помощь и лечение. Человек может уменьшать роль алкоголя в собственной жизни, не делать его обязательным ритуалом общения и при проблемном употреблении обращаться за профессиональной помощью. Ни одна из этих мер сама по себе не «создаёт мир», но снижать влияние известного фактора риска — вполне конкретный способ уменьшать вред. Странно другое: мы хорошо знаем об этом риске и всё равно быстро к нему привыкаем.
Полиция: инструмент безопасности — и потенциальный источник насилия
С полицией нужна особенно точная формулировка. Само наличие полиции не делает общество мирным. Силовой институт может защищать людей от насилия, бездействовать перед ним, применять закон избирательно или сам становиться источником незаконного и непропорционального насилия. Поэтому вопрос «больше или меньше полиции?» слишком груб. Важнее: что именно она делает, какой вред пытается уменьшить, какими средствами, под чьим контролем и что происходит, когда насилие совершает сама система безопасности.
Некоторые узкие полицейские стратегии действительно уменьшают конкретные формы локального насилия. Обзор работы полиции в местах концентрации преступности в среднем обнаруживает снижение преступности, включая насильственную; при этом проблема не обязательно полностью перемещается на соседние улицы. [24] Целенаправленное сдерживание (focused deterrence), где внимание направлено на сравнительно небольшое число групп и людей, связанных с наиболее серьёзным насилием, тоже показывает благоприятные результаты, хотя почти все данные получены в США и значительная их часть — из исследований, где участников не распределяли случайным образом. [25] Это аргументы в пользу конкретных методов, а не в пользу полиции как универсальной «технологии мира».
У полиции есть и собственная цена. Систематический обзор 2023 года объединил исследования прямых и косвенных последствий полицейского насилия для здоровья в США и обнаружил существенный вред, а также заметные расовые различия в риске столкнуться с таким насилием. [49] Эта литература американская, поэтому её нельзя без проверки переносить на любую страну. Но она разрушает удобное допущение, будто насилие перестаёт быть насилием, когда его совершает человек в форме.
Уважительное обращение, возможность быть услышанным, нейтральность и понятное обоснование решений улучшают доверие, удовлетворённость и готовность сотрудничать. Именно такую картину даёт систематический обзор исследований так называемой процедурной справедливости — того, насколько справедливо и уважительно устроено само взаимодействие полиции с человеком. Влияние на само преступное поведение заметно скромнее. [27] Мирная безопасность поэтому требует не только способности остановить нападение, но и подотчётности, пропорциональности, правовых ограничений, внешнего контроля и признания человеческого достоинства даже того, против кого применяется принуждение.
Принуждение может ограничить одно насилие — и породить другое. Его нельзя считать мирным только потому, что оно законно, институционально или совершается от имени безопасности. Оценивать нужно и последствия, и пропорциональность средств, и подотчётность тех, кто применяет силу.
Некоторые формы восстановительного правосудия тоже дают осторожно обнадёживающие результаты. Серия рандомизированных испытаний конференций восстановительного правосудия в Австралии и Великобритании обнаружила сокращение повторных правонарушений в некоторых группах, особенно при преступлениях с личными жертвами, а для некоторых потерпевших — улучшение отдельных показателей психологического состояния, включая посттравматические симптомы. Результаты зависели от типа преступления и участников. [28] Само слово «восстановительное» опять-таки ничего не гарантирует; важно, как именно устроена программа.
Конечно, мирная цивилизация не сводится к налогам, патрулям, регулированию алкоголя или профилактическим программам. Но у таких прозаических мер есть важный смысл: насилие часто удаётся уменьшить в очень конкретных местах — там, где реально меняется вероятность причинения вреда. Иногда дело в мировоззрении, иногда — в правиле, доступности вещества, устройстве улицы или в том, как представитель государства разговаривает с человеком. Наука не обязана быть поэтичной, чтобы спасать чью-то жизнь. И чем точнее вопрос «какое именно насилие мы хотим уменьшить и кто отвечает за возможный вред нашего метода?», тем полезнее становятся данные.
Профилактика насилия в близких отношениях даёт небольшие, но измеримые результаты. Обзор 26 исследований обнаружил небольшой общий эффект программ, направленных на профилактику насилия со стороны интимного партнёра; сами программы, условия их проведения и качество исследований сильно различались. [34] Ещё один обзор объединил 18 рандомизированных испытаний с почти 23 тысячами подростков и показал более ясное снижение физического насилия в романтических отношениях; для сексуального насилия результаты оставались неопределёнными. [35] Практический урок тот же: недостаточно измерять, стали ли люди лучше отвечать на вопросы об отношениях. Нужно смотреть, стало ли меньше случаев, когда люди применяют насилие или становятся его жертвами.
Алкоголь: привычный риск, который общество научилось не замечать
Алкоголь особенно хорошо показывает разницу между отсутствием знания и отсутствием действия. ВОЗ описывает этанол — спирт, содержащийся в алкогольных напитках, — как психоактивное и токсичное вещество, способное вызывать зависимость. По её глобальной оценке, употребление алкоголя было связано примерно с 2,6 миллиона смертей в 2019 году; около семисот тысяч из них пришлись на травмы. ВОЗ отдельно указывает на ДТП, сексуальное насилие, насилие со стороны партнёра, самоубийства и другие умышленные и неумышленные травмы. [47]
Для нашего вопроса важнее всего тот вред, который можно предотвратить. Систематический обзор налогов и цен показал, что повышение стоимости алкоголя связано со снижением ряда вредных последствий, включая насилие. [26] В 2026 году ВОЗ вновь назвала среди наиболее эффективных и экономически оправданных мер ограничения доступности, противодействие вождению после употребления алкоголя, ограничения рекламы и спонсорства, помощь людям с проблемным употреблением и повышение цен через налоговую и ценовую политику. [48]
Возникает неудобный культурный вопрос. Легальность — это юридический статус, а не сертификат безопасности. Во многих обществах алкоголь встроен в праздники, деловые встречи, рекламу и представление о «нормальной взрослой жизни» настолько глубоко, что его роль в насилии и травмах воспринимается как фон. ВОЗ при этом прямо сообщает, что страны продолжают сталкиваться с вмешательством алкогольной индустрии в разработку политики. [47] Это не заговор и не повод обвинять каждого человека, который употребляет алкоголь. Перед нами обычный конфликт интересов: алкогольный бизнес защищает свои интересы, а общество решает, какие ограничения готово принять ради здоровья и безопасности.
У этой темы есть и личный, и институциональный уровень. Государство может регулировать доступность, рекламу, вождение после употребления алкоголя и цены, а также обеспечивать помощь и лечение. Человек может уменьшать роль алкоголя в собственной жизни, не делать его обязательным ритуалом общения и при проблемном употреблении обращаться за профессиональной помощью. Ни одна из этих мер сама по себе не «создаёт мир», но снижать влияние известного фактора риска — вполне конкретный способ уменьшать вред. Странно другое: мы хорошо знаем об этом риске и всё равно быстро к нему привыкаем.
Полиция: инструмент безопасности — и потенциальный источник насилия
С полицией нужна особенно точная формулировка. Само наличие полиции не делает общество мирным. Силовой институт может защищать людей от насилия, бездействовать перед ним, применять закон избирательно или сам становиться источником незаконного и непропорционального насилия. Поэтому вопрос «больше или меньше полиции?» слишком груб. Важнее: что именно она делает, какой вред пытается уменьшить, какими средствами, под чьим контролем и что происходит, когда насилие совершает сама система безопасности.
Некоторые узкие полицейские стратегии действительно уменьшают конкретные формы локального насилия. Обзор работы полиции в местах концентрации преступности в среднем обнаруживает снижение преступности, включая насильственную; при этом проблема не обязательно полностью перемещается на соседние улицы. [24] Целенаправленное сдерживание (focused deterrence), где внимание направлено на сравнительно небольшое число групп и людей, связанных с наиболее серьёзным насилием, тоже показывает благоприятные результаты, хотя почти все данные получены в США и значительная их часть — из исследований, где участников не распределяли случайным образом. [25] Это аргументы в пользу конкретных методов, а не в пользу полиции как универсальной «технологии мира».
У полиции есть и собственная цена. Систематический обзор 2023 года объединил исследования прямых и косвенных последствий полицейского насилия для здоровья в США и обнаружил существенный вред, а также заметные расовые различия в риске столкнуться с таким насилием. [49] Эта литература американская, поэтому её нельзя без проверки переносить на любую страну. Но она разрушает удобное допущение, будто насилие перестаёт быть насилием, когда его совершает человек в форме.
Уважительное обращение, возможность быть услышанным, нейтральность и понятное обоснование решений улучшают доверие, удовлетворённость и готовность сотрудничать. Именно такую картину даёт систематический обзор исследований так называемой процедурной справедливости — того, насколько справедливо и уважительно устроено само взаимодействие полиции с человеком. Влияние на само преступное поведение заметно скромнее. [27] Мирная безопасность поэтому требует не только способности остановить нападение, но и подотчётности, пропорциональности, правовых ограничений, внешнего контроля и признания человеческого достоинства даже того, против кого применяется принуждение.
Принуждение может ограничить одно насилие — и породить другое. Его нельзя считать мирным только потому, что оно законно, институционально или совершается от имени безопасности. Оценивать нужно и последствия, и пропорциональность средств, и подотчётность тех, кто применяет силу.
Некоторые формы восстановительного правосудия тоже дают осторожно обнадёживающие результаты. Серия рандомизированных испытаний конференций восстановительного правосудия в Австралии и Великобритании обнаружила сокращение повторных правонарушений в некоторых группах, особенно при преступлениях с личными жертвами, а для некоторых потерпевших — улучшение отдельных показателей психологического состояния, включая посттравматические симптомы. Результаты зависели от типа преступления и участников. [28] Само слово «восстановительное» опять-таки ничего не гарантирует; важно, как именно устроена программа.
Конечно, мирная цивилизация не сводится к налогам, патрулям, регулированию алкоголя или профилактическим программам. Но у таких прозаических мер есть важный смысл: насилие часто удаётся уменьшить в очень конкретных местах — там, где реально меняется вероятность причинения вреда. Иногда дело в мировоззрении, иногда — в правиле, доступности вещества, устройстве улицы или в том, как представитель государства разговаривает с человеком. Наука не обязана быть поэтичной, чтобы спасать чью-то жизнь. И чем точнее вопрос «какое именно насилие мы хотим уменьшить и кто отвечает за возможный вред нашего метода?», тем полезнее становятся данные.
Что происходит, когда «другой» перестаёт быть абстракцией
Десятилетиями социальная психология изучает контакт между людьми из разных групп как способ уменьшать взаимную враждебность. Идея проста: группу, которую знаешь только по слухам, пропаганде или карикатурам, легче демонизировать. Живой человек почти всегда сложнее стереотипа.
Исследования обычно связывают такой контакт со снижением предубеждений. Именно такой общий результат дал классический метаанализ Томаса Петтигрю (Thomas Pettigrew) и Линды Тропп (Linda Tropp), объединивший данные более чем 500 исследований. [11]
Когда исследователи ужесточили критерии качества, выводы стали осторожнее. При более строгой переоценке осталось лишь 27 исследований, где участников распределяли случайным образом, а результат измеряли спустя некоторое время. Общий вывод о пользе контакта сохранился, но эффекты оказались заметно слабее для расовых и этнических предубеждений, а важные области — например, предубеждения взрослых — изучены недостаточно. [12] В 2026 году повторный анализ 21 исследования, в которых за участниками наблюдали во времени, дал ещё более осторожную картину: когда анализ лучше учитывал устойчивые различия между людьми и другие неучтённые факторы, статистически значимая связь между контактом и последующим отношением к другой группе исчезала. Поэтому, по мнению авторов, эти данные пока не позволяют уверенно утверждать, что именно контакт менял отношение к другой группе. [33]
Проблема возникает и тогда, когда мы пытаемся понять, распространяется ли результат за пределы конкретной ситуации. В эксперименте в Ираке после ИГИЛ христиане, игравшие в одной футбольной команде с мусульманами, стали терпимее относиться к мусульманским сверстникам в спорте. Но за пределами спорта изменения были заметно слабее — и в других социальных ситуациях, и в отношении к незнакомым мусульманам. [13]
Метаанализ 2024 года показывает и неприятную асимметрию: негативный опыт общения с представителями другой группы может усиливать предубеждение сильнее, чем позитивный — ослаблять его. [22]
Совет «нам просто нужно больше разговаривать друг с другом» слишком прост. Точнее так: хорошо организованный и достаточно продолжительный контакт, в котором люди сотрудничают, часто помогает уменьшать предубеждения, хотя то, насколько сильным и устойчивым будет результат, зависит от условий и метода исследования. Знакомство само по себе не отменяет власти, пропаганды, дискриминации и политических интересов. Мир требует отношений — и правил, внутри которых эти отношения существуют.
Исследования обычно связывают такой контакт со снижением предубеждений. Именно такой общий результат дал классический метаанализ Томаса Петтигрю (Thomas Pettigrew) и Линды Тропп (Linda Tropp), объединивший данные более чем 500 исследований. [11]
Когда исследователи ужесточили критерии качества, выводы стали осторожнее. При более строгой переоценке осталось лишь 27 исследований, где участников распределяли случайным образом, а результат измеряли спустя некоторое время. Общий вывод о пользе контакта сохранился, но эффекты оказались заметно слабее для расовых и этнических предубеждений, а важные области — например, предубеждения взрослых — изучены недостаточно. [12] В 2026 году повторный анализ 21 исследования, в которых за участниками наблюдали во времени, дал ещё более осторожную картину: когда анализ лучше учитывал устойчивые различия между людьми и другие неучтённые факторы, статистически значимая связь между контактом и последующим отношением к другой группе исчезала. Поэтому, по мнению авторов, эти данные пока не позволяют уверенно утверждать, что именно контакт менял отношение к другой группе. [33]
Проблема возникает и тогда, когда мы пытаемся понять, распространяется ли результат за пределы конкретной ситуации. В эксперименте в Ираке после ИГИЛ христиане, игравшие в одной футбольной команде с мусульманами, стали терпимее относиться к мусульманским сверстникам в спорте. Но за пределами спорта изменения были заметно слабее — и в других социальных ситуациях, и в отношении к незнакомым мусульманам. [13]
Метаанализ 2024 года показывает и неприятную асимметрию: негативный опыт общения с представителями другой группы может усиливать предубеждение сильнее, чем позитивный — ослаблять его. [22]
Совет «нам просто нужно больше разговаривать друг с другом» слишком прост. Точнее так: хорошо организованный и достаточно продолжительный контакт, в котором люди сотрудничают, часто помогает уменьшать предубеждения, хотя то, насколько сильным и устойчивым будет результат, зависит от условий и метода исследования. Знакомство само по себе не отменяет власти, пропаганды, дискриминации и политических интересов. Мир требует отношений — и правил, внутри которых эти отношения существуют.
Мир — это ещё и правила игры
Представим общество из двух больших групп, между которыми есть историческое недоверие. В первом обществе обе группы знают, что проигрыш на выборах не означает потерю гражданских прав. Суд не принадлежит победителю, полиция не обслуживает только одну общину, политическое участие остаётся возможным, а у меньшинства есть реальные способы защищать свои интересы без оружия.
Во втором обществе поражение означает исключение из власти. Одна группа контролирует силовые структуры. Другая систематически отрезана от ресурсов и надёжной защиты. Мирная политическая смена власти практически невозможна.
Даже если в обоих обществах живут психологически одинаковые люди, вероятность политического насилия будет различаться.
Индивидуальной психологии уже недостаточно. Один из наиболее устойчивых результатов исследований гражданских конфликтов касается политического исключения групп. Данные проекта Ethnic Power Relations показывают, что политически значимые этнические группы чаще вступают в вооружённый конфликт с государством, когда лишены доступа к центральной власти, особенно если недавно потеряли влияние и при этом способны мобилизовать значительную часть своих сторонников. [14]
Исследователи называют это горизонтальными неравенствами: речь идёт не об обычном экономическом неравенстве между отдельными людьми, а о ситуации, когда экономические, политические и социальные различия совпадают с групповыми границами — этническими, религиозными или региональными — и становятся частью коллективной идентичности.
Исследования показывают, что такие горизонтальные неравенства устойчиво связаны с риском конфликта на этнической или национальной почве. Связь сильная, но она получена из наблюдений за реальными обществами, а не из эксперимента: мы не можем считать, что одна и та же причинная связь действует во всех условиях. [15]
Популярная фраза «бедность вызывает войны» тоже требует осторожности. Бедность может создавать уязвимость, а экономические потрясения — усиливать напряжение, но связь между экономикой и вооружённым конфликтом сильно зависит от условий. Особенно важны политическое исключение, слабость институтов, способность групп к мобилизации и то, как экономические различия совпадают с идентичностью. [14,15,32]
Отсюда более точная формула: мирным обществам нужны не абстрактно «сильные» институты, а три качества — дееспособность, подотчётность и включённость. Сила без подотчётности легко скатывается в репрессию, а включённость без способности защищать правила может обернуться бессилием.
Обратная ошибка — превратить институты в новых спасителей. Дееспособный и справедливый суд может не дать конфликту перейти в насилие, но одного суда недостаточно, чтобы создать культуру уважения. Подотчётная система безопасности может уменьшать определённые виды вреда, а неподотчётная — многократно усиливать его. Институты способны удерживать границы поведения, но люди всё равно должны наполнять эти границы смыслом.
Во втором обществе поражение означает исключение из власти. Одна группа контролирует силовые структуры. Другая систематически отрезана от ресурсов и надёжной защиты. Мирная политическая смена власти практически невозможна.
Даже если в обоих обществах живут психологически одинаковые люди, вероятность политического насилия будет различаться.
Индивидуальной психологии уже недостаточно. Один из наиболее устойчивых результатов исследований гражданских конфликтов касается политического исключения групп. Данные проекта Ethnic Power Relations показывают, что политически значимые этнические группы чаще вступают в вооружённый конфликт с государством, когда лишены доступа к центральной власти, особенно если недавно потеряли влияние и при этом способны мобилизовать значительную часть своих сторонников. [14]
Исследователи называют это горизонтальными неравенствами: речь идёт не об обычном экономическом неравенстве между отдельными людьми, а о ситуации, когда экономические, политические и социальные различия совпадают с групповыми границами — этническими, религиозными или региональными — и становятся частью коллективной идентичности.
Исследования показывают, что такие горизонтальные неравенства устойчиво связаны с риском конфликта на этнической или национальной почве. Связь сильная, но она получена из наблюдений за реальными обществами, а не из эксперимента: мы не можем считать, что одна и та же причинная связь действует во всех условиях. [15]
Популярная фраза «бедность вызывает войны» тоже требует осторожности. Бедность может создавать уязвимость, а экономические потрясения — усиливать напряжение, но связь между экономикой и вооружённым конфликтом сильно зависит от условий. Особенно важны политическое исключение, слабость институтов, способность групп к мобилизации и то, как экономические различия совпадают с идентичностью. [14,15,32]
Отсюда более точная формула: мирным обществам нужны не абстрактно «сильные» институты, а три качества — дееспособность, подотчётность и включённость. Сила без подотчётности легко скатывается в репрессию, а включённость без способности защищать правила может обернуться бессилием.
Обратная ошибка — превратить институты в новых спасителей. Дееспособный и справедливый суд может не дать конфликту перейти в насилие, но одного суда недостаточно, чтобы создать культуру уважения. Подотчётная система безопасности может уменьшать определённые виды вреда, а неподотчётная — многократно усиливать его. Институты способны удерживать границы поведения, но люди всё равно должны наполнять эти границы смыслом.
Как заканчиваются войны: переговоры, посредничество и разделение власти
Между мирным временем и появлением миротворцев после эскалации лежит целая область, которую легко пропустить: собственно урегулирование конфликта. Войну нужно не только объяснить и не только пережить — стороны должны перестать сражаться, договориться о правилах и поверить, что разоружение не станет приглашением к уничтожению.
Переговоры и посредничество выглядят очевидными инструментами, но оценить их эффективность труднее, чем кажется. Посредников не назначают случайным образом: иногда их зовут именно в самых тяжёлых конфликтах, иногда — когда стороны уже созрели для компромисса. Из-за этого простой вопрос «конфликты с посредничеством заканчиваются успешнее или нет?» легко смешивает влияние самого метода с тем, в каких конфликтах к посредничеству вообще прибегают.
Исследования Кайла Бердсли (Kyle Beardsley) описывают так называемую дилемму посредничества: активный посредник, обладающий рычагами давления, может помочь быстрее получить соглашение, но уступки, принятые под внешним давлением, не всегда приводят к устойчивому миру в долгосрочной перспективе. [29] Это не довод против посредничества. Просто краткосрочное прекращение насилия и устойчивость соглашения — разные результаты.
После гражданской войны возникает ещё одна проблема: можно ли доверять обязательствам бывшего противника. Сторона, складывающая оружие, должна поверить, что противник не воспользуется её уязвимостью завтра. Отсюда интерес к различным формам разделения власти (power-sharing): политической, территориальной, экономической или в сфере безопасности — между бывшими противниками. Исследования Хартцелл и Ходди находят, что соглашения с большим числом таких механизмов в их выборке были связаны с более устойчивым миром. [30] У такого устройства есть цена: институт, созданный для защиты групп, может одновременно законсервировать сами линии разделения и элиты, возникшие из войны.
Полезнее спрашивать не «работает ли разделение власти вообще», а какую проблему недоверия оно решает, насколько договорённости выполняются на практике, не превращает ли временную гарантию безопасности в постоянную политическую клетку и какие стимулы к сохранению мира такое устройство создаёт после того, как непосредственный страх исчезает.
Отсюда возникает вопрос участия женщин в мирных процессах. Исследование Яны Краузе, Вернера Краузе и Пии Брэнфорс обнаружило устойчивую статистическую связь между соглашениями, подписанными женщинами-делегатами, и более устойчивым миром; такие соглашения также содержали больше положений о политической реформе и чаще выполнялись. [31] Это важное наблюдение, хотя не эксперимент: женщины не случайным образом оказываются за столом переговоров, и более открытые процессы могут отличаться от закрытых ещё до их участия.
Популярные цифры вроде 20% или 35% не стоит выдавать за доказательство причинной связи. Сильнее и честнее сказать: полноценное участие женщин устойчиво связано с более качественными и устойчивыми мирными процессами, возможные объяснения заслуживают внимания, но какую часть этого результата можно приписать именно участию женщин, мы пока не знаем.
Мирное соглашение — не магическая подпись под войной. Это система правил, которая должна сделать соблюдение договорённостей более рациональным выбором, чем возвращение к оружию.
Переговоры и посредничество выглядят очевидными инструментами, но оценить их эффективность труднее, чем кажется. Посредников не назначают случайным образом: иногда их зовут именно в самых тяжёлых конфликтах, иногда — когда стороны уже созрели для компромисса. Из-за этого простой вопрос «конфликты с посредничеством заканчиваются успешнее или нет?» легко смешивает влияние самого метода с тем, в каких конфликтах к посредничеству вообще прибегают.
Исследования Кайла Бердсли (Kyle Beardsley) описывают так называемую дилемму посредничества: активный посредник, обладающий рычагами давления, может помочь быстрее получить соглашение, но уступки, принятые под внешним давлением, не всегда приводят к устойчивому миру в долгосрочной перспективе. [29] Это не довод против посредничества. Просто краткосрочное прекращение насилия и устойчивость соглашения — разные результаты.
После гражданской войны возникает ещё одна проблема: можно ли доверять обязательствам бывшего противника. Сторона, складывающая оружие, должна поверить, что противник не воспользуется её уязвимостью завтра. Отсюда интерес к различным формам разделения власти (power-sharing): политической, территориальной, экономической или в сфере безопасности — между бывшими противниками. Исследования Хартцелл и Ходди находят, что соглашения с большим числом таких механизмов в их выборке были связаны с более устойчивым миром. [30] У такого устройства есть цена: институт, созданный для защиты групп, может одновременно законсервировать сами линии разделения и элиты, возникшие из войны.
Полезнее спрашивать не «работает ли разделение власти вообще», а какую проблему недоверия оно решает, насколько договорённости выполняются на практике, не превращает ли временную гарантию безопасности в постоянную политическую клетку и какие стимулы к сохранению мира такое устройство создаёт после того, как непосредственный страх исчезает.
Отсюда возникает вопрос участия женщин в мирных процессах. Исследование Яны Краузе, Вернера Краузе и Пии Брэнфорс обнаружило устойчивую статистическую связь между соглашениями, подписанными женщинами-делегатами, и более устойчивым миром; такие соглашения также содержали больше положений о политической реформе и чаще выполнялись. [31] Это важное наблюдение, хотя не эксперимент: женщины не случайным образом оказываются за столом переговоров, и более открытые процессы могут отличаться от закрытых ещё до их участия.
Популярные цифры вроде 20% или 35% не стоит выдавать за доказательство причинной связи. Сильнее и честнее сказать: полноценное участие женщин устойчиво связано с более качественными и устойчивыми мирными процессами, возможные объяснения заслуживают внимания, но какую часть этого результата можно приписать именно участию женщин, мы пока не знаем.
Мирное соглашение — не магическая подпись под войной. Это система правил, которая должна сделать соблюдение договорённостей более рациональным выбором, чем возвращение к оружию.
Иногда мир приходится буквально удерживать
Peaceful World последовательно выступает за ненасилие и потому не может обойти стороной данные о миротворческих миссиях ООН. История миротворчества полна провалов, скандалов и трагедий; Руанда и Сребреница стали символами того, что международное присутствие ничего не гарантирует. Но из этих провалов не следует, что миротворчество в целом не работает.
Напротив, сравнительные исследования последних десятилетий довольно последовательно показывают: в определённых условиях во время и после гражданских конфликтов международное миротворческое присутствие снижает риск возобновления войны, а большее число вооружённых миротворцев ООН в активных конфликтах связано со снижением боевых потерь. [16,17]
Данные заставляют развести две задачи: остановить насилие и построить мир. Миротворцы могут физически развести вооружённые стороны и снизить число убийств, но их присутствие ещё не создаёт справедливых институтов, доверия или примирения.
То, что такой инструмент в некоторых условиях работает, ещё не означает этического одобрения любого применения силы. Для Peaceful World это разные вопросы. Мы различаем мирный метод и ограниченное принуждение в ситуации крайней необходимости, применяемое для спасения жизней и остановки уже происходящего насилия. Даже когда такое принуждение действительно уменьшает непосредственное насилие, для Peaceful World оно остаётся трагическим признаком того, что механизмы мира не сработали, а не образцом того, как должно быть устроено мирное общество. Долгосрочная задача — делать такие ситуации всё менее вероятными и развивать способы защиты с минимально возможным принуждением.
Иногда первая задача настолько срочна, что без неё пространство для всей остальной работы резко сужается. В таких кризисах приоритет очевиден: сохранить людям жизнь и остановить убийства. Стабилизация, восстановление институтов и работа над совместной жизнью могут идти параллельно, но без базовой безопасности их возможности ограничены.
Напротив, сравнительные исследования последних десятилетий довольно последовательно показывают: в определённых условиях во время и после гражданских конфликтов международное миротворческое присутствие снижает риск возобновления войны, а большее число вооружённых миротворцев ООН в активных конфликтах связано со снижением боевых потерь. [16,17]
Данные заставляют развести две задачи: остановить насилие и построить мир. Миротворцы могут физически развести вооружённые стороны и снизить число убийств, но их присутствие ещё не создаёт справедливых институтов, доверия или примирения.
То, что такой инструмент в некоторых условиях работает, ещё не означает этического одобрения любого применения силы. Для Peaceful World это разные вопросы. Мы различаем мирный метод и ограниченное принуждение в ситуации крайней необходимости, применяемое для спасения жизней и остановки уже происходящего насилия. Даже когда такое принуждение действительно уменьшает непосредственное насилие, для Peaceful World оно остаётся трагическим признаком того, что механизмы мира не сработали, а не образцом того, как должно быть устроено мирное общество. Долгосрочная задача — делать такие ситуации всё менее вероятными и развивать способы защиты с минимально возможным принуждением.
Иногда первая задача настолько срочна, что без неё пространство для всей остальной работы резко сужается. В таких кризисах приоритет очевиден: сохранить людям жизнь и остановить убийства. Стабилизация, восстановление институтов и работа над совместной жизнью могут идти параллельно, но без базовой безопасности их возможности ограничены.
Ненасилие: моральный выбор и вопрос эффективности — не одно и то же
Для Peaceful World это особенно чувствительное место. Работа Эрики Ченовет (Erica Chenoweth) и Марии Стефан (Maria Stephan) сделала широко известным вывод: в собранных ими данных за 1900–2006 годы ненасильственные массовые кампании чаще достигали заявленных политических целей, чем вооружённые. [46] Из этого позже выросла популярная формула, что ненасилие «в два раза эффективнее». Дальнейшая история оказалась сложнее.
Обновлённая база данных NAVCO 2.1 охватывает почти 400 массовых ненасильственных и вооружённых кампаний, проходивших в 1945–2013 годах. Она подтверждает, что доля успешных ненасильственных кампаний снижалась с начала XXI века, что в них участвовало больше людей и что число погибших относительно численности населения было существенно ниже. [18]
Появилась и серьёзная критика методов, на которых основан вывод о том, что именно ненасильственный характер кампаний объясняет их преимущество. Повторный анализ Кристофа Дворшака (Christoph Dworschak) показывает, что знаменитое преимущество ненасильственных кампаний сильно зависит от того, учтены ли неудачные кампании, какой способ статистического анализа выбирают и какие факторы остаются за рамками анализа. Автор не утверждает, что насилие эффективнее; он показывает, что основания считать ненасильственный характер причиной этого преимущества менее надёжны, чем часто кажется. [19]
Исходные исследования от этого не становятся бесполезными; просто статистическое наблюдение не стоит выдавать за закон природы. Нельзя честно обещать, что ненасилие всегда эффективнее или что знаменитый порог в 3,5% населения гарантирует победу движения. В одном, однако, разногласий заметно меньше: при ненасильственных кампаниях число погибших относительно численности населения существенно ниже, чем при вооружённых. [18]
Этический аргумент за ненасилие живёт отдельно от вопроса о стратегической эффективности. Исторические данные могут его поддерживать, но не определяют его ценность. Ненасилию не нужен миф о гарантированной победе, чтобы иметь моральную силу.
Для Peaceful World ненасилие остаётся этическим приоритетом даже там, где победа не гарантирована. Если его ценность зависит только от гарантии победы, мы говорим уже не об этике, а о ставке. Исследования нужны, чтобы делать мирные методы сильнее на практике — и не путать убеждение с результатом.
Обновлённая база данных NAVCO 2.1 охватывает почти 400 массовых ненасильственных и вооружённых кампаний, проходивших в 1945–2013 годах. Она подтверждает, что доля успешных ненасильственных кампаний снижалась с начала XXI века, что в них участвовало больше людей и что число погибших относительно численности населения было существенно ниже. [18]
Появилась и серьёзная критика методов, на которых основан вывод о том, что именно ненасильственный характер кампаний объясняет их преимущество. Повторный анализ Кристофа Дворшака (Christoph Dworschak) показывает, что знаменитое преимущество ненасильственных кампаний сильно зависит от того, учтены ли неудачные кампании, какой способ статистического анализа выбирают и какие факторы остаются за рамками анализа. Автор не утверждает, что насилие эффективнее; он показывает, что основания считать ненасильственный характер причиной этого преимущества менее надёжны, чем часто кажется. [19]
Исходные исследования от этого не становятся бесполезными; просто статистическое наблюдение не стоит выдавать за закон природы. Нельзя честно обещать, что ненасилие всегда эффективнее или что знаменитый порог в 3,5% населения гарантирует победу движения. В одном, однако, разногласий заметно меньше: при ненасильственных кампаниях число погибших относительно численности населения существенно ниже, чем при вооружённых. [18]
Этический аргумент за ненасилие живёт отдельно от вопроса о стратегической эффективности. Исторические данные могут его поддерживать, но не определяют его ценность. Ненасилию не нужен миф о гарантированной победе, чтобы иметь моральную силу.
Для Peaceful World ненасилие остаётся этическим приоритетом даже там, где победа не гарантирована. Если его ценность зависит только от гарантии победы, мы говорим уже не об этике, а о ставке. Исследования нужны, чтобы делать мирные методы сильнее на практике — и не путать убеждение с результатом.
Даже хорошие мирные идеи могут причинять вред
Слова вроде «примирение», «диалог» и «исцеление» обычно вызывают положительную реакцию, но наука о мире не может оценивать программу по красоте её названия. Особенно показательно рандомизированное исследование программы примирения Fambul Tok в Сьерра-Леоне после гражданской войны.
В 200 деревнях люди собирались на общинные собрания. Жертвы рассказывали о пережитом, бывшие участники насилия признавали совершённое и просили прощения. Исследователи затем проследили последствия: программа повысила готовность прощать, укрепила социальные связи и увеличила вклад участников в общие нужды сообщества, но одновременно ухудшила психологическое состояние — выросли показатели депрессии, тревоги и посттравматического стресса. Часть положительных и отрицательных последствий сохранялась и при более поздней проверке. [20] Одна и та же программа помогала сообществу и причиняла дополнительную боль некоторым людям.
Примирение от этого не становится плохой идеей. Исследование показывает нечто важнее: доброе намерение не гарантирует хороший результат. Миротворческую программу стоит оценивать не по тому, насколько красиво звучит её миссия, а по тому, что происходит с реальными людьми.
Для сферы мира это должно быть нормой профессионального мышления. Благородная цель слишком легко становится защитой от критики, а метод, который причиняет вред, не должен получать иммунитет только потому, что в его названии есть слово «мир».
В 200 деревнях люди собирались на общинные собрания. Жертвы рассказывали о пережитом, бывшие участники насилия признавали совершённое и просили прощения. Исследователи затем проследили последствия: программа повысила готовность прощать, укрепила социальные связи и увеличила вклад участников в общие нужды сообщества, но одновременно ухудшила психологическое состояние — выросли показатели депрессии, тревоги и посттравматического стресса. Часть положительных и отрицательных последствий сохранялась и при более поздней проверке. [20] Одна и та же программа помогала сообществу и причиняла дополнительную боль некоторым людям.
Примирение от этого не становится плохой идеей. Исследование показывает нечто важнее: доброе намерение не гарантирует хороший результат. Миротворческую программу стоит оценивать не по тому, насколько красиво звучит её миссия, а по тому, что происходит с реальными людьми.
Для сферы мира это должно быть нормой профессионального мышления. Благородная цель слишком легко становится защитой от критики, а метод, который причиняет вред, не должен получать иммунитет только потому, что в его названии есть слово «мир».
Слова могут приближать насилие
Разговор о пропаганде часто строится вокруг образа «промывания мозгов»: человеку сообщили ложь, он поверил — и стал агрессивным. В Руанде механизм оказался сложнее.
Во время геноцида 1994 года жители разных деревень Руанды получали сигнал радиостанции RTLM (Radio Télévision Libre des Mille Collines) разного качества из-за особенностей рельефа. Дэвид Янагизава-Дротт (David Yanagizawa-Drott) использовал это различие, чтобы лучше отделить влияние радиопропаганды от других факторов. Исследование показало, что вещание существенно влияло на участие в насилии, причём влияние распространялось и на соседние сообщества. По оценке автора, воздействие станции могло вовлечь в насилие ещё около 50 тысяч человек — примерно десятую часть всех участников насилия, учтённых в исследовании. [21]
Особенно интересен механизм: радио не только убеждало отдельных людей, но и помогало координировать действия, создавать ощущение массовой поддержки и формировать новую социальную норму: насилие не просто разрешено — его ждут от своих.
Человек может участвовать в насилии не только потому, что искренне ненавидит жертву. Он может видеть вокруг себя мир, в котором все сигналы говорят: «так делают другие», «так поступают свои», «это одобряется властью», «отказ опасен». Культура насилия в таком случае живёт не только в голове отдельного человека, но и между людьми — в ожиданиях, нормах и системах координации.
Но из Руанды нельзя вывести универсальную формулу «дезинформация вызывает войны» и тем более нельзя сказать: «если научить всех проверять факты, войны исчезнут». Между ложным постом в социальной сети и организованным массовым убийством лежит длинная цепочка причин и условий. Информационная среда важна, но она лишь одна часть системы.
Во время геноцида 1994 года жители разных деревень Руанды получали сигнал радиостанции RTLM (Radio Télévision Libre des Mille Collines) разного качества из-за особенностей рельефа. Дэвид Янагизава-Дротт (David Yanagizawa-Drott) использовал это различие, чтобы лучше отделить влияние радиопропаганды от других факторов. Исследование показало, что вещание существенно влияло на участие в насилии, причём влияние распространялось и на соседние сообщества. По оценке автора, воздействие станции могло вовлечь в насилие ещё около 50 тысяч человек — примерно десятую часть всех участников насилия, учтённых в исследовании. [21]
Особенно интересен механизм: радио не только убеждало отдельных людей, но и помогало координировать действия, создавать ощущение массовой поддержки и формировать новую социальную норму: насилие не просто разрешено — его ждут от своих.
Человек может участвовать в насилии не только потому, что искренне ненавидит жертву. Он может видеть вокруг себя мир, в котором все сигналы говорят: «так делают другие», «так поступают свои», «это одобряется властью», «отказ опасен». Культура насилия в таком случае живёт не только в голове отдельного человека, но и между людьми — в ожиданиях, нормах и системах координации.
Но из Руанды нельзя вывести универсальную формулу «дезинформация вызывает войны» и тем более нельзя сказать: «если научить всех проверять факты, войны исчезнут». Между ложным постом в социальной сети и организованным массовым убийством лежит длинная цепочка причин и условий. Информационная среда важна, но она лишь одна часть системы.
Как культура делает насилие привычным
Руанда — крайний случай того, как информационная среда способна не просто отражать насилие, а помогать его координировать и нормализовать. Культурная проблема шире пропаганды. Насилие присутствует в политическом языке, исторических мифах, развлечениях, представлениях о мужестве, героизме и победе. Нельзя утверждать, что фильм, книга или игра с насилием непременно делают человека более склонным к насилию: такой прямой вывод был бы научно безответственным. Вопрос другой: какие сценарии решения конфликта культура делает привычными и какие формы силы она учит нас уважать.
Существующий порядок часто выглядит нейтральным только потому, что мы к нему привыкли. Массовая культура снова и снова рассказывает о силе через победу над противником, месть и уничтожение. Связь между такими сюжетами и реальным насилием сложнее формулы «увидел — повторил». Это не обвинение искусства. Полезнее спросить, насколько последовательно мы учим другим способам действовать в конфликте — посредничеству, снижению напряжения, защите без дегуманизации, способности выдерживать конфликт без уничтожения противника. Нас интересует прежде всего то, какие культурные навыки общество делает видимыми и привычными.
Но культура умеет и обратное. Она может делать привычными не только месть и доминирование, но и мужество без жестокости, силу без унижения, защиту без ненависти, сотрудничество без требования одинаковости. Религиозные традиции, философия, литература, педагогика и гражданские движения веками создавали такие образы. Современная наука может проверять отдельные механизмы, но не обязана обесценивать весь этот культурный опыт только потому, что он возник до рандомизированных исследований.
Стоит снова вспомнить Сорокина. Его «чувственная культура» была гораздо более широкой и сложной концепцией, чем критика потребления, рынка или развлечений; свести её к ним было бы карикатурным упрощением. Но его вопрос помогает сформулировать наш: если значительная часть культуры щедро вознаграждает статус, соревнование и демонстрацию силы, а альтруизм и самоограничение оставляет преимущественно частным делом совести, чего мы ждём от людей в момент настоящего конфликта? [38,39] Если культура способна нормализовать насилие, значит, её можно сознательно менять в другую сторону — без обещаний гарантированного результата, но с реальным пространством для действия.
Существующий порядок часто выглядит нейтральным только потому, что мы к нему привыкли. Массовая культура снова и снова рассказывает о силе через победу над противником, месть и уничтожение. Связь между такими сюжетами и реальным насилием сложнее формулы «увидел — повторил». Это не обвинение искусства. Полезнее спросить, насколько последовательно мы учим другим способам действовать в конфликте — посредничеству, снижению напряжения, защите без дегуманизации, способности выдерживать конфликт без уничтожения противника. Нас интересует прежде всего то, какие культурные навыки общество делает видимыми и привычными.
Но культура умеет и обратное. Она может делать привычными не только месть и доминирование, но и мужество без жестокости, силу без унижения, защиту без ненависти, сотрудничество без требования одинаковости. Религиозные традиции, философия, литература, педагогика и гражданские движения веками создавали такие образы. Современная наука может проверять отдельные механизмы, но не обязана обесценивать весь этот культурный опыт только потому, что он возник до рандомизированных исследований.
Стоит снова вспомнить Сорокина. Его «чувственная культура» была гораздо более широкой и сложной концепцией, чем критика потребления, рынка или развлечений; свести её к ним было бы карикатурным упрощением. Но его вопрос помогает сформулировать наш: если значительная часть культуры щедро вознаграждает статус, соревнование и демонстрацию силы, а альтруизм и самоограничение оставляет преимущественно частным делом совести, чего мы ждём от людей в момент настоящего конфликта? [38,39] Если культура способна нормализовать насилие, значит, её можно сознательно менять в другую сторону — без обещаний гарантированного результата, но с реальным пространством для действия.
Как понять, становимся ли мы мирнее?
Если мир — система, его нельзя честно измерять одной цифрой. Можно сократить число межгосударственных войн и одновременно иметь высокий уровень убийств, домашнего насилия или репрессий. Можно добиться прекращения огня и через три года получить новый виток гражданской войны. Можно улучшить результаты опросов о доверии и не изменить реальное поведение.
Первый слой измерения — прямое насилие: убийства, нападения, гибель людей в войнах, насилие над детьми и партнёрами, то, как часто гражданские становятся жертвами. Этот слой нельзя считать «слишком узким»: речь идёт о человеческих жизнях. Например, глобальные оценки ВОЗ по-прежнему показывают, что почти каждая третья женщина хотя бы раз в жизни сталкивается с физическим или сексуальным насилием со стороны партнёра либо с сексуальным насилием со стороны другого человека. [2] Общество без войны, но с массовым насилием дома, трудно назвать полностью мирным.
Второй слой — устойчивость. Нужно смотреть не только на то, закончился ли вооружённый конфликт, но и возвращается ли он, выполняются ли соглашения и сохраняются ли ненасильственные каналы решения споров после ухода посредников или миротворцев.
Третий слой — риски, связанные с устройством институтов: систематическое политическое исключение, неравный уровень безопасности разных групп, отсутствие подотчётности, неспособность суда или государства разрешать конфликты без произвола. Это уже ближе к тому, что традиция позитивного мира пытается описывать в более широком виде. Признак риска при этом не следует принимать за причину, устранение которой обязательно снизит насилие.
Четвёртый слой — отношения и нормы: доверие, предубеждения, готовность сотрудничать между группами, восприятие допустимости насилия. Эти показатели полезны, но это промежуточные результаты. Улучшение результатов опроса после тренинга ещё не значит, что через год человек поведёт себя иначе в реальном конфликте.
Для любой программы мира полезно задавать пять почти скучных вопросов: какой конкретный результат мы хотели изменить; каким он был до начала программы; что произошло после неё; что произошло бы без программы; и появились ли побочные эффекты. Такой язык защищает сферу мира от благородной, но опасной привычки считать хорошее намерение доказательством результата.
Если мы не умеем определить, что значит «стало лучше», мы почти неизбежно начнём измерять собственную убеждённость вместо мира.
Первый слой измерения — прямое насилие: убийства, нападения, гибель людей в войнах, насилие над детьми и партнёрами, то, как часто гражданские становятся жертвами. Этот слой нельзя считать «слишком узким»: речь идёт о человеческих жизнях. Например, глобальные оценки ВОЗ по-прежнему показывают, что почти каждая третья женщина хотя бы раз в жизни сталкивается с физическим или сексуальным насилием со стороны партнёра либо с сексуальным насилием со стороны другого человека. [2] Общество без войны, но с массовым насилием дома, трудно назвать полностью мирным.
Второй слой — устойчивость. Нужно смотреть не только на то, закончился ли вооружённый конфликт, но и возвращается ли он, выполняются ли соглашения и сохраняются ли ненасильственные каналы решения споров после ухода посредников или миротворцев.
Третий слой — риски, связанные с устройством институтов: систематическое политическое исключение, неравный уровень безопасности разных групп, отсутствие подотчётности, неспособность суда или государства разрешать конфликты без произвола. Это уже ближе к тому, что традиция позитивного мира пытается описывать в более широком виде. Признак риска при этом не следует принимать за причину, устранение которой обязательно снизит насилие.
Четвёртый слой — отношения и нормы: доверие, предубеждения, готовность сотрудничать между группами, восприятие допустимости насилия. Эти показатели полезны, но это промежуточные результаты. Улучшение результатов опроса после тренинга ещё не значит, что через год человек поведёт себя иначе в реальном конфликте.
Для любой программы мира полезно задавать пять почти скучных вопросов: какой конкретный результат мы хотели изменить; каким он был до начала программы; что произошло после неё; что произошло бы без программы; и появились ли побочные эффекты. Такой язык защищает сферу мира от благородной, но опасной привычки считать хорошее намерение доказательством результата.
Если мы не умеем определить, что значит «стало лучше», мы почти неизбежно начнём измерять собственную убеждённость вместо мира.
Почему хорошие идеи не работают автоматически
Одна из самых устойчивых ошибок в разговорах о мире — принимать то, что помогает в одних условиях, за универсальное правило. Если образование помогает некоторым детям, из этого делают вывод, будто больше образования обязательно означает меньше войн. Если контакт уменьшает предубеждения, кажется, что достаточно посадить противников за один стол. Если экономика растёт, конфликт будто должен исчезнуть. Если государство сильнее, общество якобы становится безопаснее. Данные обычно сложнее.
Образование может укреплять навыки сотрудничества и одновременно воспроизводить исключение, враждебные версии истории и неравенство. Общение между группами может разрушать стереотипы, а плохой опыт такого общения — укреплять их. Сплочённость внутри сообщества полезна для взаимопомощи, но очень сплочённая группа может быть столь же дружно враждебна к тем, кого считает чужими. Поэтому правильный вопрос звучит не «полезна ли эта вещь вообще?», а «что именно работает, для кого, в каких условиях и что в результате реально меняется?» [10–13,22,33,36]
Экономика даёт похожий урок. Бедность и небезопасность важны, но современные обзоры исследований связи местных экономических потрясений с конфликтами показывают очень неоднородную картину и признаки того, что исследования с заметными результатами чаще попадают в публикации. После статистических поправок некоторые ожидаемые связи исчезают или сохраняются только для отдельных типов потрясений и отраслей. [32] Благосостояние важно, но формула «повысим доход — получим мир» слишком груба для реальности.
С государством та же проблема. Способность поддерживать порядок сужает возможности для некоторых видов насилия, но без ограничений она может стать способностью к репрессии. Поэтому тезис «сильное государство создаёт мир» недостаточен. Нам снова нужны те же три качества: дееспособность, подотчётность и включённость. Государство должно уметь защищать правила — и само быть связано правилами.
Даже мирный процесс нельзя оценивать по наличию правильных слов. «Диалог», «примирение», «участие разных групп», «образование», «сплочённость сообщества» — это названия направлений, а не сертификаты эффективности. За каждым из них могут стоять очень разные программы, по-разному воплощённые на практике, в разных условиях и с разными побочными эффектами.
В миростроительстве, опирающемся на данные, нет священных методов: есть гипотезы, механизмы, условия и последствия. Хорошая идея заслуживает проверки именно потому, что она хорошая.
Скепсис нужен не для того, чтобы обесценивать усилия, а чтобы делать их сильнее. Мирное движение, которое умеет признавать неудачи, измерять вред и менять методы, опаснее для порядка, основанного на насилии, чем движение, которое защищает каждую свою привычку словом «добро».
Образование может укреплять навыки сотрудничества и одновременно воспроизводить исключение, враждебные версии истории и неравенство. Общение между группами может разрушать стереотипы, а плохой опыт такого общения — укреплять их. Сплочённость внутри сообщества полезна для взаимопомощи, но очень сплочённая группа может быть столь же дружно враждебна к тем, кого считает чужими. Поэтому правильный вопрос звучит не «полезна ли эта вещь вообще?», а «что именно работает, для кого, в каких условиях и что в результате реально меняется?» [10–13,22,33,36]
Экономика даёт похожий урок. Бедность и небезопасность важны, но современные обзоры исследований связи местных экономических потрясений с конфликтами показывают очень неоднородную картину и признаки того, что исследования с заметными результатами чаще попадают в публикации. После статистических поправок некоторые ожидаемые связи исчезают или сохраняются только для отдельных типов потрясений и отраслей. [32] Благосостояние важно, но формула «повысим доход — получим мир» слишком груба для реальности.
С государством та же проблема. Способность поддерживать порядок сужает возможности для некоторых видов насилия, но без ограничений она может стать способностью к репрессии. Поэтому тезис «сильное государство создаёт мир» недостаточен. Нам снова нужны те же три качества: дееспособность, подотчётность и включённость. Государство должно уметь защищать правила — и само быть связано правилами.
Даже мирный процесс нельзя оценивать по наличию правильных слов. «Диалог», «примирение», «участие разных групп», «образование», «сплочённость сообщества» — это названия направлений, а не сертификаты эффективности. За каждым из них могут стоять очень разные программы, по-разному воплощённые на практике, в разных условиях и с разными побочными эффектами.
В миростроительстве, опирающемся на данные, нет священных методов: есть гипотезы, механизмы, условия и последствия. Хорошая идея заслуживает проверки именно потому, что она хорошая.
Скепсис нужен не для того, чтобы обесценивать усилия, а чтобы делать их сильнее. Мирное движение, которое умеет признавать неудачи, измерять вред и менять методы, опаснее для порядка, основанного на насилии, чем движение, которое защищает каждую свою привычку словом «добро».
Что можно сделать сегодня — без разрешения сверху
После всех разговоров об институтах, войнах, переговорах и статистике легко почувствовать себя зрителем. Будто настоящая история происходит в кабинетах, а обычному человеку остаётся поддерживать правильные организации и надеяться, что профессионалы разберутся. Для Peaceful World это слишком узкое представление о человеческой ответственности.
Мир нельзя делегировать. Не каждый человек может остановить войну, реформировать суд или изменить государственную политику. Но у большинства из нас уже сегодня есть сфера, где от нас зависит гораздо больше: собственный язык, отношения, привычки, профессия, то, как мы обращаемся с информацией, воспитание детей, круг моральной заботы и способы реагировать на конфликт.
В Peaceful World эту практическую карту мы называем «Кругами ответственности», или Холархией Мира: Я → Мы → Дело → Общество → Планета. Это не научная шкала и не иерархия, где один круг важнее другого, а способ не потеряться между личной этикой и глобальной политикой: начинать с того круга, где у нас есть реальное влияние, и последовательно связывать личные решения с отношениями, служением через труд, общественными институтами и заботой о живом мире. Движение идёт и в обратную сторону: культура и институты формируют условия наших личных решений.
Мирное поведение можно тренировать
Между разговорами о культуре и институтах легко забыть ещё об одной вещи: собственную реакцию тоже можно тренировать. Первый всплеск гнева, страха или желания ответить унижением не всегда возникает по нашей воле. Но импульс не обязан сразу становиться словом или действием. Практический принцип прост: импульс — это сигнал, а не приказ. Можно учиться раньше замечать его, выдерживать короткую паузу и осознаннее выбирать реакцию.
В пользу некоторых таких практик есть и современные данные исследований. Метаанализ 2025 года объединил 118 исследований практик осознанности (mindfulness). В среднем в экспериментах эти практики снижали гнев и агрессию. Эффект был заметнее, когда участников сравнивали с группами, которым не предлагали специальной практики, поэтому результат нужно трактовать осторожно. Другой метаанализ 154 исследований показал, что практики, снижающие физиологическое возбуждение — например, медленное дыхание, медитация и практики осознанности, — в среднем уменьшали гнев и агрессивные реакции. До технологии предотвращения войн отсюда очень далеко. Зато данные позволяют сделать более узкий и практический вывод: некоторые составляющие умения не действовать на автомате можно тренировать. [59,60]
Один из древних способов такой тренировки — метта, или медитация доброжелательности (loving-kindness meditation): практика, в которой круг заботы постепенно расширяется от себя и близких к незнакомым людям, трудным людям и другим живым существам. Современный метаанализ 23 рандомизированных исследований показал, что такие практики улучшали ряд показателей, включая сострадание и положительные эмоции. Это преимущество было заметно прежде всего по сравнению с группами без специально подобранной практики; при сравнении с другими практиками статистика уже не показывала явного преимущества. Поэтому метта интересна как доступный способ тренировать доброжелательное внимание, а не как доказанная «технология мира». [61]
Такая тренировка не заканчивается медитацией. Ею может быть очень маленькое действие: искренне пожелать человеку доброго дня; дослушать, прежде чем отвечать; поблагодарить; не покупать больше продуктов и вещей, чем нужно; поделиться тем, что ещё пригодно, вместо того чтобы выбрасывать; бережнее обращаться с водой, энергией и окружающим пространством; замечать, что именно мы снова и снова впускаем в своё внимание. Отдельное приветствие, отказ от конкретного фильма или экономия ресурсов сами по себе не предотвращают войну. Их смысл скромнее: это способы регулярно тренировать внимательность, умеренность, заботу и отказ от автоматического причинения вреда.
Именно поэтому личный и системный уровни не стоит противопоставлять. Личное действие не заменяет хороший закон, суд, школу или международный институт; но и институты работают через человеческие решения, привычки и нормы. Круги ответственности нужны не для того, чтобы свести политику к личной добродетели, а чтобы человек видел ближайшую доступную точку действия. Тогда к вопросу «что должно сделать человечество?» добавляется второй — «что я могу сделать иначе уже в следующем разговоре, конфликте или выборе?»
Если перевести эту логику в практику, можно выделить пять направлений, доступных почти каждому уже сегодня.
Первое — не отказывать другому в человечности. Не передавать дальше коллективную вину. Не сводить миллионы людей к одной карикатуре. Не использовать унизительный язык только потому, что объект ненависти «заслужил». Не распространять сообщение, которое подтверждает правоту нашей стороны, пока мы не проверили, правда ли оно. И помнить: признание другого человеком не отменяет осуждения преступления, ответственности или необходимости защищать жертву.
Второе начинается там, где конфликт уже возник: учиться проходить через него, не скатываясь к унижению и насилию. В семье, дружбе, работе и сообществе это означает уметь ставить границы без унижения, признавать свою неправоту, не сводить спор к столкновению «своих» и «чужих» и не использовать власть там, где достаточно разговора. Для родителя и учителя это ещё и вопрос того, чему ребёнок ежедневно учится на нашем примере: что сильный делает со слабым, как взрослый обращается с ошибкой и что происходит, когда кто-то «не наш».
Третье — менее очевидная работа: пересматривать то, что мы привыкли считать нормальным, хотя оно причиняет вред. Для одного человека это может означать отказ от алкоголя или уменьшение его роли в жизни. Для другого — изменение питания и потребления так, чтобы меньше поддерживать практики, причиняющие страдание чувствующим животным. Для третьего — отказ от развлечений, речевых привычек или рабочих практик, которые лично ему кажутся несовместимыми с собственной этикой. Мы не предлагаем единого списка требований к моральной чистоте. Важнее привычка задавать вопрос: какой вред стоит за тем, что я считаю обычным, и могу ли я сегодня сделать его меньше?
Четвёртое — использовать возможности своей профессии. Учитель может менять культуру класса. Журналист — не использовать людей как декорацию к политическому сюжету. Руководитель — строить правила, где достоинство не зависит от статуса. Инженер — учитывать способы злоупотребления технологией. Врач — замечать насилие и зависимость. Юрист — защищать право на справедливое разбирательство даже для непопулярного человека. Полицейский или военный — помнить, что приказ и полномочие не стирают личную нравственную ответственность. Государственный служащий — не путать законность распоряжения с его моральной безупречностью.
Пятое — переводить личный выбор в коллективное действие. Это значит голосовать и объединяться, поддерживать независимые институты, ненасильственные движения и программы, опирающиеся на данные об эффективности, требовать от власти подотчётности. Можно финансировать исследования и образование и помогать знаниям о посредничестве, ненасилии, гуманизации и предотвращении конфликтов выходить из академических журналов в школы, семьи, СМИ и обычную жизнь.
Для тех, кто профессионально работает с темой мира, требования должны быть выше: речь не о безупречности, а о соответствии слов практике. Нельзя убедительно учить достоинству, если собственная практика строится на унижении. Трудно говорить о ненасилии как о цивилизационном принципе, если оно нигде не касается собственных удобных привычек. Миротворчество — не идентичность и не должность; это дисциплина.
При этом личная ответственность имеет пределы. Человек не виноват в существовании системы только потому, что родился внутри неё. Не всякий может безопасно протестовать, отказаться от приказа, сменить работу, изменить питание или публично противостоять пропаганде. Риски и возможности распределены неравно. Ненасильственная этика, которая игнорирует принуждение и цену сопротивления, быстро становится моральным высокомерием.
Границы ответственности не означают её отсутствия. Большие изменения часто становятся видимыми только после того, как уже сложились из тысяч решений: чему учить ребёнка, какую шутку не повторить, какого политика не оправдывать «потому что он наш», какую привычку пересмотреть, какую организацию поддержать, какой приказ поставить под сомнение и к какому человеку отнестись как к человеку, хотя группа предлагает видеть в нём врага.
Не всё начинается с человека. Но всё человеческое в конце концов проходит через человека.
Мир нельзя делегировать. Не каждый человек может остановить войну, реформировать суд или изменить государственную политику. Но у большинства из нас уже сегодня есть сфера, где от нас зависит гораздо больше: собственный язык, отношения, привычки, профессия, то, как мы обращаемся с информацией, воспитание детей, круг моральной заботы и способы реагировать на конфликт.
В Peaceful World эту практическую карту мы называем «Кругами ответственности», или Холархией Мира: Я → Мы → Дело → Общество → Планета. Это не научная шкала и не иерархия, где один круг важнее другого, а способ не потеряться между личной этикой и глобальной политикой: начинать с того круга, где у нас есть реальное влияние, и последовательно связывать личные решения с отношениями, служением через труд, общественными институтами и заботой о живом мире. Движение идёт и в обратную сторону: культура и институты формируют условия наших личных решений.
Мирное поведение можно тренировать
Между разговорами о культуре и институтах легко забыть ещё об одной вещи: собственную реакцию тоже можно тренировать. Первый всплеск гнева, страха или желания ответить унижением не всегда возникает по нашей воле. Но импульс не обязан сразу становиться словом или действием. Практический принцип прост: импульс — это сигнал, а не приказ. Можно учиться раньше замечать его, выдерживать короткую паузу и осознаннее выбирать реакцию.
В пользу некоторых таких практик есть и современные данные исследований. Метаанализ 2025 года объединил 118 исследований практик осознанности (mindfulness). В среднем в экспериментах эти практики снижали гнев и агрессию. Эффект был заметнее, когда участников сравнивали с группами, которым не предлагали специальной практики, поэтому результат нужно трактовать осторожно. Другой метаанализ 154 исследований показал, что практики, снижающие физиологическое возбуждение — например, медленное дыхание, медитация и практики осознанности, — в среднем уменьшали гнев и агрессивные реакции. До технологии предотвращения войн отсюда очень далеко. Зато данные позволяют сделать более узкий и практический вывод: некоторые составляющие умения не действовать на автомате можно тренировать. [59,60]
Один из древних способов такой тренировки — метта, или медитация доброжелательности (loving-kindness meditation): практика, в которой круг заботы постепенно расширяется от себя и близких к незнакомым людям, трудным людям и другим живым существам. Современный метаанализ 23 рандомизированных исследований показал, что такие практики улучшали ряд показателей, включая сострадание и положительные эмоции. Это преимущество было заметно прежде всего по сравнению с группами без специально подобранной практики; при сравнении с другими практиками статистика уже не показывала явного преимущества. Поэтому метта интересна как доступный способ тренировать доброжелательное внимание, а не как доказанная «технология мира». [61]
Такая тренировка не заканчивается медитацией. Ею может быть очень маленькое действие: искренне пожелать человеку доброго дня; дослушать, прежде чем отвечать; поблагодарить; не покупать больше продуктов и вещей, чем нужно; поделиться тем, что ещё пригодно, вместо того чтобы выбрасывать; бережнее обращаться с водой, энергией и окружающим пространством; замечать, что именно мы снова и снова впускаем в своё внимание. Отдельное приветствие, отказ от конкретного фильма или экономия ресурсов сами по себе не предотвращают войну. Их смысл скромнее: это способы регулярно тренировать внимательность, умеренность, заботу и отказ от автоматического причинения вреда.
Именно поэтому личный и системный уровни не стоит противопоставлять. Личное действие не заменяет хороший закон, суд, школу или международный институт; но и институты работают через человеческие решения, привычки и нормы. Круги ответственности нужны не для того, чтобы свести политику к личной добродетели, а чтобы человек видел ближайшую доступную точку действия. Тогда к вопросу «что должно сделать человечество?» добавляется второй — «что я могу сделать иначе уже в следующем разговоре, конфликте или выборе?»
Если перевести эту логику в практику, можно выделить пять направлений, доступных почти каждому уже сегодня.
Первое — не отказывать другому в человечности. Не передавать дальше коллективную вину. Не сводить миллионы людей к одной карикатуре. Не использовать унизительный язык только потому, что объект ненависти «заслужил». Не распространять сообщение, которое подтверждает правоту нашей стороны, пока мы не проверили, правда ли оно. И помнить: признание другого человеком не отменяет осуждения преступления, ответственности или необходимости защищать жертву.
Второе начинается там, где конфликт уже возник: учиться проходить через него, не скатываясь к унижению и насилию. В семье, дружбе, работе и сообществе это означает уметь ставить границы без унижения, признавать свою неправоту, не сводить спор к столкновению «своих» и «чужих» и не использовать власть там, где достаточно разговора. Для родителя и учителя это ещё и вопрос того, чему ребёнок ежедневно учится на нашем примере: что сильный делает со слабым, как взрослый обращается с ошибкой и что происходит, когда кто-то «не наш».
Третье — менее очевидная работа: пересматривать то, что мы привыкли считать нормальным, хотя оно причиняет вред. Для одного человека это может означать отказ от алкоголя или уменьшение его роли в жизни. Для другого — изменение питания и потребления так, чтобы меньше поддерживать практики, причиняющие страдание чувствующим животным. Для третьего — отказ от развлечений, речевых привычек или рабочих практик, которые лично ему кажутся несовместимыми с собственной этикой. Мы не предлагаем единого списка требований к моральной чистоте. Важнее привычка задавать вопрос: какой вред стоит за тем, что я считаю обычным, и могу ли я сегодня сделать его меньше?
Четвёртое — использовать возможности своей профессии. Учитель может менять культуру класса. Журналист — не использовать людей как декорацию к политическому сюжету. Руководитель — строить правила, где достоинство не зависит от статуса. Инженер — учитывать способы злоупотребления технологией. Врач — замечать насилие и зависимость. Юрист — защищать право на справедливое разбирательство даже для непопулярного человека. Полицейский или военный — помнить, что приказ и полномочие не стирают личную нравственную ответственность. Государственный служащий — не путать законность распоряжения с его моральной безупречностью.
Пятое — переводить личный выбор в коллективное действие. Это значит голосовать и объединяться, поддерживать независимые институты, ненасильственные движения и программы, опирающиеся на данные об эффективности, требовать от власти подотчётности. Можно финансировать исследования и образование и помогать знаниям о посредничестве, ненасилии, гуманизации и предотвращении конфликтов выходить из академических журналов в школы, семьи, СМИ и обычную жизнь.
Для тех, кто профессионально работает с темой мира, требования должны быть выше: речь не о безупречности, а о соответствии слов практике. Нельзя убедительно учить достоинству, если собственная практика строится на унижении. Трудно говорить о ненасилии как о цивилизационном принципе, если оно нигде не касается собственных удобных привычек. Миротворчество — не идентичность и не должность; это дисциплина.
При этом личная ответственность имеет пределы. Человек не виноват в существовании системы только потому, что родился внутри неё. Не всякий может безопасно протестовать, отказаться от приказа, сменить работу, изменить питание или публично противостоять пропаганде. Риски и возможности распределены неравно. Ненасильственная этика, которая игнорирует принуждение и цену сопротивления, быстро становится моральным высокомерием.
Границы ответственности не означают её отсутствия. Большие изменения часто становятся видимыми только после того, как уже сложились из тысяч решений: чему учить ребёнка, какую шутку не повторить, какого политика не оправдывать «потому что он наш», какую привычку пересмотреть, какую организацию поддержать, какой приказ поставить под сомнение и к какому человеку отнестись как к человеку, хотя группа предлагает видеть в нём врага.
Не всё начинается с человека. Но всё человеческое в конце концов проходит через человека.
Коротко о главном: восемь частых вопросов
Возможен ли мир без войн?
В принципе — да. Наука не знает закона природы, который обрекал бы людей на войны. Война — не землетрясение и не ураган: она не происходит сама по себе. К ней ведут человеческие решения, борьба за власть, устройство институтов, нормы, пропаганда и то, как общества разрешают конфликты.
Поэтому мир — это во многом вопрос устройства. Как устроено государство? Как распределена власть? Есть ли способы решать острые противоречия без насилия? Работают ли законы и международные договорённости? Чем лучше работают такие механизмы, тем меньше вероятность, что конфликт перерастёт в войну. А если война всё же началась, можно добиваться того, чтобы она уносила меньше жизней, меньше затрагивала мирных людей и меньше разрушала города, больницы, энергетику и другую гражданскую инфраструктуру.
Мы не знаем, исчезнут ли войны когда-нибудь совсем. Но они могут происходить реже и становиться менее разрушительными.
Война — часть человеческой природы?
Человеческая биология делает агрессию возможной, но современные данные не поддерживают идею, что война генетически запрограммирована или что определённый уровень насилия неизбежен. Люди обладают способностями и к агрессии, и к сотрудничеству; социальная среда, институты и обстоятельства сильно меняют вероятность их проявления. [3,4]
Работает ли мирное образование?
Некоторые образовательные программы улучшают то, что можно измерить непосредственно: социально-эмоциональные навыки, поведение, уровень школьной агрессии, доверие и отдельные отношения между группами. [7–10] Данных недостаточно, чтобы утверждать, что мирное образование само по себе предотвращает войны. Отсутствие такого доказательства при этом не доказывает бесполезность мирного образования: долгосрочные последствия для целых обществ крайне трудно исследовать. Разумно рассматривать мирное образование как один из элементов системы и одновременно требовать более серьёзных долгосрочных исследований.
Почему дегуманизация так опасна?
Явная дегуманизация — отказ воспринимать другую группу как людей в полном смысле слова — связана с поддержкой насилия между группами, а ощущение, что «они не считают нас людьми», может запускать ответную дегуманизацию. [50–52] Но дегуманизация не объясняет всё: люди способны применять насилие и к тем, кого полностью признают людьми, если считают причинение вреда морально правильным. [53] Практический вывод — защищаться и от языка «они не люди», и от языка «с ними правильно сделать что угодно».
Достаточно ли просто больше разговаривать с людьми другой группы?
Нет. Хорошо организованное положительное общение между группами часто снижает предубеждения, особенно когда люди сотрудничают и взаимодействуют не эпизодически. [11–13,33] Но улучшения могут ограничиваться конкретными людьми и ситуациями, а негативный опыт общения — усиливать старые стереотипы. Диалог помогает, но не устраняет неравенство власти, угрозы и дискриминацию со стороны институтов.
Ненасилие действительно эффективнее насилия?
Исторические данные показывают, что ненасильственные массовые кампании часто добивались впечатляющих результатов и сопровождались значительно меньшим числом погибших относительно численности населения. [18] Но насколько это преимущество объясняется именно ненасильственным характером кампаний, остаётся предметом спора. [19] Кроме того, доля успешных ненасильственных кампаний в XXI веке снизилась. [18] Поэтому «ненасилие всегда побеждает» — миф; этический аргумент за ненасилие не нуждается в таком обещании.
Что делает общество мирнее?
Ни один фактор не работает в одиночку. Мир поддерживают навыки и нормы, которые уменьшают личное насилие и дегуманизацию, воспитание и образование, ненасильственные каналы разрешения споров, меры против конкретных факторов риска, работающие и подотчётные институты, снижение политического исключения и способы остановить вооружённую эскалацию. Не нужно выбирать между «хорошими людьми» и «хорошими институтами»: люди создают институты, а институты затем формируют условия человеческого выбора.
Что реально может сделать один человек?
Начать можно с того, что находится в пределах реального влияния. Не распространять дегуманизирующие ярлыки и пропаганду, учиться справляться с конфликтом без унижения, воспитывать детей без нормализации насилия, снижать собственное участие в том вреде, которого можно избежать, в том числе пересматривать отношение к алкоголю и к чувствующим животным. Использовать профессию для снижения вреда и соединять личные решения с коллективным действием. Один человек не управляет системой целиком. Но система тоже не существует отдельно от человеческих решений.
В принципе — да. Наука не знает закона природы, который обрекал бы людей на войны. Война — не землетрясение и не ураган: она не происходит сама по себе. К ней ведут человеческие решения, борьба за власть, устройство институтов, нормы, пропаганда и то, как общества разрешают конфликты.
Поэтому мир — это во многом вопрос устройства. Как устроено государство? Как распределена власть? Есть ли способы решать острые противоречия без насилия? Работают ли законы и международные договорённости? Чем лучше работают такие механизмы, тем меньше вероятность, что конфликт перерастёт в войну. А если война всё же началась, можно добиваться того, чтобы она уносила меньше жизней, меньше затрагивала мирных людей и меньше разрушала города, больницы, энергетику и другую гражданскую инфраструктуру.
Мы не знаем, исчезнут ли войны когда-нибудь совсем. Но они могут происходить реже и становиться менее разрушительными.
Война — часть человеческой природы?
Человеческая биология делает агрессию возможной, но современные данные не поддерживают идею, что война генетически запрограммирована или что определённый уровень насилия неизбежен. Люди обладают способностями и к агрессии, и к сотрудничеству; социальная среда, институты и обстоятельства сильно меняют вероятность их проявления. [3,4]
Работает ли мирное образование?
Некоторые образовательные программы улучшают то, что можно измерить непосредственно: социально-эмоциональные навыки, поведение, уровень школьной агрессии, доверие и отдельные отношения между группами. [7–10] Данных недостаточно, чтобы утверждать, что мирное образование само по себе предотвращает войны. Отсутствие такого доказательства при этом не доказывает бесполезность мирного образования: долгосрочные последствия для целых обществ крайне трудно исследовать. Разумно рассматривать мирное образование как один из элементов системы и одновременно требовать более серьёзных долгосрочных исследований.
Почему дегуманизация так опасна?
Явная дегуманизация — отказ воспринимать другую группу как людей в полном смысле слова — связана с поддержкой насилия между группами, а ощущение, что «они не считают нас людьми», может запускать ответную дегуманизацию. [50–52] Но дегуманизация не объясняет всё: люди способны применять насилие и к тем, кого полностью признают людьми, если считают причинение вреда морально правильным. [53] Практический вывод — защищаться и от языка «они не люди», и от языка «с ними правильно сделать что угодно».
Достаточно ли просто больше разговаривать с людьми другой группы?
Нет. Хорошо организованное положительное общение между группами часто снижает предубеждения, особенно когда люди сотрудничают и взаимодействуют не эпизодически. [11–13,33] Но улучшения могут ограничиваться конкретными людьми и ситуациями, а негативный опыт общения — усиливать старые стереотипы. Диалог помогает, но не устраняет неравенство власти, угрозы и дискриминацию со стороны институтов.
Ненасилие действительно эффективнее насилия?
Исторические данные показывают, что ненасильственные массовые кампании часто добивались впечатляющих результатов и сопровождались значительно меньшим числом погибших относительно численности населения. [18] Но насколько это преимущество объясняется именно ненасильственным характером кампаний, остаётся предметом спора. [19] Кроме того, доля успешных ненасильственных кампаний в XXI веке снизилась. [18] Поэтому «ненасилие всегда побеждает» — миф; этический аргумент за ненасилие не нуждается в таком обещании.
Что делает общество мирнее?
Ни один фактор не работает в одиночку. Мир поддерживают навыки и нормы, которые уменьшают личное насилие и дегуманизацию, воспитание и образование, ненасильственные каналы разрешения споров, меры против конкретных факторов риска, работающие и подотчётные институты, снижение политического исключения и способы остановить вооружённую эскалацию. Не нужно выбирать между «хорошими людьми» и «хорошими институтами»: люди создают институты, а институты затем формируют условия человеческого выбора.
Что реально может сделать один человек?
Начать можно с того, что находится в пределах реального влияния. Не распространять дегуманизирующие ярлыки и пропаганду, учиться справляться с конфликтом без унижения, воспитывать детей без нормализации насилия, снижать собственное участие в том вреде, которого можно избежать, в том числе пересматривать отношение к алкоголю и к чувствующим животным. Использовать профессию для снижения вреда и соединять личные решения с коллективным действием. Один человек не управляет системой целиком. Но система тоже не существует отдельно от человеческих решений.
Чего мы пока не знаем
Интеллектуальная честность требует оставить место не только для выводов, но и для незнания. Мы пока не знаем, насколько навыки и установки, полученные в программах мирного образования, проявляются за пределами школы. Не знаем, сохраняются ли многие из них через десять или двадцать лет. Не знаем, насколько устойчиво общение между представителями разных групп меняет отношения целых обществ, а не только непосредственных участников. И не знаем, существует ли универсальное устройство политических институтов для разделённых обществ.
Мы также не можем точно оценить самостоятельный вклад участия женщин в качество и устойчивость мирных соглашений, хотя связь выглядит многообещающе. Не знаем, насколько историческое преимущество ненасильственных кампаний сохранится в эпоху цифрового наблюдения, точечных репрессий и авторитарных систем, которые приспосабливаются к новым условиям. Не располагаем универсальным способом создавать общественное доверие. И не знаем, насколько далеко можно переносить лабораторные результаты и данные опросов о дегуманизации на реальные массовые конфликты.
Мы не знаем и того, приводит ли включение других животных в моральный круг к изменению отношения человека к группам людей, воспринимаемым как «чужие». Есть связи, выявленные в психологических исследованиях, и интересные результаты экспериментов, но они не доказывают, что расширение морального круга предотвращает войны. [43,54] Так же нельзя из данных об алкоголе заключать, что изменение употребления алкоголя само по себе решит проблему насилия: это один фактор риска среди многих, а не универсальная причина.
Есть ещё один вопрос, на который у нас пока нет ответа: как выглядел бы мир, если бы мирное образование и предотвращение конфликтов десятилетиями получали устойчивое финансирование и систематически исследовались, а культура ненасилия — последовательно поддерживалась и широко распространялась. Контролируемого исторического эксперимента такого масштаба у нас нет. Это не аргумент в пользу желаемого результата. Но и пробел в данных нельзя принимать за доказательство того, что исследовать больше нечего.
Научное незнание лучше уверенной выдумки, но оно не приказывает сидеть сложа руки. Мы не обязаны иметь готовый ответ на всё, чтобы уменьшать уже известный вред, проверять новые подходы, измерять последствия и отказываться от методов, которые не работают.
Мы также не можем точно оценить самостоятельный вклад участия женщин в качество и устойчивость мирных соглашений, хотя связь выглядит многообещающе. Не знаем, насколько историческое преимущество ненасильственных кампаний сохранится в эпоху цифрового наблюдения, точечных репрессий и авторитарных систем, которые приспосабливаются к новым условиям. Не располагаем универсальным способом создавать общественное доверие. И не знаем, насколько далеко можно переносить лабораторные результаты и данные опросов о дегуманизации на реальные массовые конфликты.
Мы не знаем и того, приводит ли включение других животных в моральный круг к изменению отношения человека к группам людей, воспринимаемым как «чужие». Есть связи, выявленные в психологических исследованиях, и интересные результаты экспериментов, но они не доказывают, что расширение морального круга предотвращает войны. [43,54] Так же нельзя из данных об алкоголе заключать, что изменение употребления алкоголя само по себе решит проблему насилия: это один фактор риска среди многих, а не универсальная причина.
Есть ещё один вопрос, на который у нас пока нет ответа: как выглядел бы мир, если бы мирное образование и предотвращение конфликтов десятилетиями получали устойчивое финансирование и систематически исследовались, а культура ненасилия — последовательно поддерживалась и широко распространялась. Контролируемого исторического эксперимента такого масштаба у нас нет. Это не аргумент в пользу желаемого результата. Но и пробел в данных нельзя принимать за доказательство того, что исследовать больше нечего.
Научное незнание лучше уверенной выдумки, но оно не приказывает сидеть сложа руки. Мы не обязаны иметь готовый ответ на всё, чтобы уменьшать уже известный вред, проверять новые подходы, измерять последствия и отказываться от методов, которые не работают.
Так возможен ли мир во всём мире?
Наука не даёт нам основания обещать, что человечество однажды окончательно победит насилие. История слишком непредсказуема, а последние годы напоминают, насколько быстро общества могут снова скатываться к войне, а международные отношения — к резкой эскалации. [1] При этом у нас нет оснований и для противоположного обещания — обещания вечной войны.
Мы знаем слишком мало, чтобы гарантировать мир. Но уже слишком много, чтобы оправдывать беспомощность.
Мы знаем, что война не является простым биологическим приговором. Что насилие в детстве связано с риском дальнейшего насилия и что некоторые программы уменьшают жестокие воспитательные практики. Что отдельные образовательные программы меняют навыки и поведение. Что явная дегуманизация связана с поддержкой насилия между группами, а пропаганда в определённых условиях может способствовать массовому насилию. Что употребление алкоголя связано с огромным вредом, которого можно избежать, и что некоторые меры реально его уменьшают. Что политическое исключение связано с риском гражданского конфликта. Что отдельные миротворческие механизмы снижают непосредственное насилие. И что даже самые благородные программы нужно проверять на вред. [5–10,14–21,26,47–53]
Мы знаем и другое: институт не обладает совестью. Совесть и страх, предубеждение и сострадание, смелость отказаться и привычка подчиниться — всё это проявляется в конкретных людях. Хороший институт облегчает лучший выбор и помогает ему закрепляться. Плохой — способен сделать причинение вреда нормой, процедурой и карьерой. Поэтому спор «что важнее — человек или система?» ведёт не туда. Нам нужны люди, способные создавать лучшие системы, и системы, которые не требуют от людей становиться хуже.
Этого недостаточно для утопии, но вполне достаточно для работы.
Надежда здесь — не прогноз и не обещание счастливого финала, а активная позиция против идеи, будто существующий порядок вещей естественен и неизбежен. Существующий порядок тоже когда-то был создан людьми, а значит, его можно устроить иначе.
Более мирное общество не появится благодаря одной идеологии, одному курсу, одной организации или одной доброй привычке. Оно складывается из множества изменений: насилие перестаёт быть автоматическим ответом на конфликт; ребёнок реже учится силе через унижение; чужая группа не выпадает из морального круга; привычный вред перестаёт быть невидимым. Институты ограничивают произвол вместо того, чтобы распространять и усиливать его, а у людей остаются ненасильственные способы защищать свои интересы. И всё это приходится проверять одним неудобным вопросом: наши любимые методы действительно уменьшают страдание — или нам только хочется в это верить?
Мир — не состояние, которого человечество однажды достигнет и на этом успокоится. Он больше похож на способность людей, сообществ и институтов справляться с неизбежными конфликтами так, чтобы насилие становилось менее вероятным. Эту способность можно развивать, измерять, терять и снова восстанавливать.
И это, возможно, самая практичная причина для надежды. Нам не нужно ждать идеального человечества: уже сегодня можно не повторить дегуманизирующий ярлык, не передать ложь, не причинить вред, которого можно избежать, показать ребёнку другой способ быть сильным, пересмотреть привычку, поддержать человека или организацию, которые делают насилие менее вероятным. Завтра часть этих действий может закрепиться в виде нормы, школьной практики, закона, профессионального стандарта или института.
Мир нельзя делегировать. Ни правительству. Ни ООН. Ни полиции. Ни школе. Ни активистам. Ни людям, которые называют себя миротворцами. Институты нужны именно потому, что одного хорошего человека недостаточно. Но ни один институт не освобождает человека от вопроса: что я сам сегодня усиливаю в мире — насилие или способность обходиться без него?
Мы не можем обещать мир. Но можем перестать считать насилие нормой, которой ничего нельзя противопоставить. Мирный Мир — мирными методами.
Peace Education — for Everyone.
Мы знаем слишком мало, чтобы гарантировать мир. Но уже слишком много, чтобы оправдывать беспомощность.
Мы знаем, что война не является простым биологическим приговором. Что насилие в детстве связано с риском дальнейшего насилия и что некоторые программы уменьшают жестокие воспитательные практики. Что отдельные образовательные программы меняют навыки и поведение. Что явная дегуманизация связана с поддержкой насилия между группами, а пропаганда в определённых условиях может способствовать массовому насилию. Что употребление алкоголя связано с огромным вредом, которого можно избежать, и что некоторые меры реально его уменьшают. Что политическое исключение связано с риском гражданского конфликта. Что отдельные миротворческие механизмы снижают непосредственное насилие. И что даже самые благородные программы нужно проверять на вред. [5–10,14–21,26,47–53]
Мы знаем и другое: институт не обладает совестью. Совесть и страх, предубеждение и сострадание, смелость отказаться и привычка подчиниться — всё это проявляется в конкретных людях. Хороший институт облегчает лучший выбор и помогает ему закрепляться. Плохой — способен сделать причинение вреда нормой, процедурой и карьерой. Поэтому спор «что важнее — человек или система?» ведёт не туда. Нам нужны люди, способные создавать лучшие системы, и системы, которые не требуют от людей становиться хуже.
Этого недостаточно для утопии, но вполне достаточно для работы.
Надежда здесь — не прогноз и не обещание счастливого финала, а активная позиция против идеи, будто существующий порядок вещей естественен и неизбежен. Существующий порядок тоже когда-то был создан людьми, а значит, его можно устроить иначе.
Более мирное общество не появится благодаря одной идеологии, одному курсу, одной организации или одной доброй привычке. Оно складывается из множества изменений: насилие перестаёт быть автоматическим ответом на конфликт; ребёнок реже учится силе через унижение; чужая группа не выпадает из морального круга; привычный вред перестаёт быть невидимым. Институты ограничивают произвол вместо того, чтобы распространять и усиливать его, а у людей остаются ненасильственные способы защищать свои интересы. И всё это приходится проверять одним неудобным вопросом: наши любимые методы действительно уменьшают страдание — или нам только хочется в это верить?
Мир — не состояние, которого человечество однажды достигнет и на этом успокоится. Он больше похож на способность людей, сообществ и институтов справляться с неизбежными конфликтами так, чтобы насилие становилось менее вероятным. Эту способность можно развивать, измерять, терять и снова восстанавливать.
И это, возможно, самая практичная причина для надежды. Нам не нужно ждать идеального человечества: уже сегодня можно не повторить дегуманизирующий ярлык, не передать ложь, не причинить вред, которого можно избежать, показать ребёнку другой способ быть сильным, пересмотреть привычку, поддержать человека или организацию, которые делают насилие менее вероятным. Завтра часть этих действий может закрепиться в виде нормы, школьной практики, закона, профессионального стандарта или института.
Мир нельзя делегировать. Ни правительству. Ни ООН. Ни полиции. Ни школе. Ни активистам. Ни людям, которые называют себя миротворцами. Институты нужны именно потому, что одного хорошего человека недостаточно. Но ни один институт не освобождает человека от вопроса: что я сам сегодня усиливаю в мире — насилие или способность обходиться без него?
Мы не можем обещать мир. Но можем перестать считать насилие нормой, которой ничего нельзя противопоставить. Мирный Мир — мирными методами.
Peace Education — for Everyone.
Источники и примечания
1. Uppsala Conflict Data Program (2026). UCDP: record number of conflicts between states. Данные за 2025 год. Источник
2. World Health Organization (2026). Violence against women — fact sheet; глобальные оценки распространённости насилия. Источник
3. UNESCO. The Seville Statement on Violence: Preparing the Ground for the Construction of Peace. UNESCO dissemination edition. Источник
4. Gat, A. (2019). Is War in Our Nature? What Is Right and What Is Wrong about the Seville Statement on Violence. Human Nature. Источник
5. Fitton, L., Yu, R., & Fazel, S. (2020). Childhood Maltreatment and Violent Outcomes: A Systematic Review and Meta-Analysis of Prospective Studies. Trauma, Violence, & Abuse. Источник
6. World Health Organization (2023). WHO guidelines on parenting interventions to prevent maltreatment and enhance parent–child relationships with children aged 0–17 years. Источник
7. Durlak, J. A. et al. (2011). The Impact of Enhancing Students’ Social and Emotional Learning: A Meta-Analysis of School-Based Universal Interventions. Child Development. Источник
8. Cipriano, C. et al. (2023). The state of evidence for social and emotional learning: A contemporary meta-analysis of universal school-based SEL interventions. Child Development. Источник
9. Alan, S., Baysan, C., Gumren, M., & Kubilay, E. (2021). Building Social Cohesion in Ethnically Mixed Schools: An Intervention on Perspective Taking. The Quarterly Journal of Economics. Источник
10. Sonnenfeld, A. et al. (2021). Strengthening intergroup social cohesion in fragile situations. 3ie Systematic Review 46. Источник
11. Pettigrew, T. F., & Tropp, L. R. (2006). A Meta-Analytic Test of Intergroup Contact Theory. Journal of Personality and Social Psychology. Источник
12. Paluck, E. L., Green, S. A., & Green, D. P. (2019). The contact hypothesis re-evaluated. Behavioural Public Policy. Источник
13. Mousa, S. (2020). Building social cohesion between Christians and Muslims through soccer in post-ISIS Iraq. Science. Источник
14. Cederman, L.-E., Wimmer, A., & Min, B. (2010). Why Do Ethnic Groups Rebel? New Data and Analysis. World Politics. Источник
15. Cederman, L.-E., Weidmann, N. B., & Gleditsch, K. S. (2011). Horizontal Inequalities and Ethnonationalist Civil War: A Global Comparison. American Political Science Review. Источник
16. Fortna, V. P. (2008). Does Peacekeeping Work? Shaping Belligerents’ Choices after Civil War. Princeton University Press. Источник
17. Hultman, L., Kathman, J., & Shannon, M. (2014). Beyond Keeping Peace: United Nations Effectiveness in the Midst of Fighting. American Political Science Review. Источник
18. Chenoweth, E., & Shay, C. W. (2022). Updating nonviolent campaigns: Introducing NAVCO 2.1. Journal of Peace Research. Источник
19. Dworschak, C. (2023). Civil resistance in the streetlight: replicating and assessing evidence on nonviolent effectiveness. Comparative Politics. Источник
20. Cilliers, J., Dube, O., & Siddiqi, B. (2016). Reconciling after civil conflict increases social capital but decreases individual well-being. Science. Источник
21. Yanagizawa-Drott, D. (2014). Propaganda and Conflict: Evidence from the Rwandan Genocide. The Quarterly Journal of Economics. Источник
22. Paolini, S. et al. (2024). Negativity Bias in Intergroup Contact: Meta-Analytical Evidence That Bad Is Stronger Than Good. Psychological Bulletin. Источник
23. Galtung, J. (1969). Violence, Peace, and Peace Research. Journal of Peace Research, 6(3), 167–191. Источник
24. Braga, A. A., Turchan, B. S., Papachristos, A. V., & Hureau, D. M. (2019). Hot spots policing and crime reduction: an update of an ongoing systematic review and meta-analysis. Journal of Experimental Criminology, 15, 289–311. Источник
25. Braga, A. A., Weisburd, D., & Turchan, B. (2019). Focused deterrence strategies effects on crime: A systematic review. Campbell Systematic Reviews, 15, e1051. Источник
26. Wagenaar, A. C., Tobler, A. L., & Komro, K. A. (2010). Effects of Alcohol Tax and Price Policies on Morbidity and Mortality: A Systematic Review. American Journal of Public Health, 100(11), 2270–2278. Источник
27. Mazerolle, L., Bennett, S., Davis, J., Sargeant, E., & Manning, M. (2013). Legitimacy in Policing: A Systematic Review. Campbell Systematic Reviews, 9, i–147. Источник
28. Sherman, L. W. et al. (2015). Twelve experiments in restorative justice: the Jerry Lee program of randomized trials of restorative justice conferences. Journal of Experimental Criminology, 11, 501–540. Источник
29. Beardsley, K. (2011). The Mediation Dilemma. Cornell University Press. Источник
30. Hartzell, C., & Hoddie, M. (2003). Institutionalizing Peace: Power Sharing and Post-Civil War Conflict Management. American Journal of Political Science, 47(2), 318–332. Источник
31. Krause, J., Krause, W., & Bränfors, P. (2018). Women’s Participation in Peace Negotiations and the Durability of Peace. International Interactions, 44(6), 985–1016. Источник
32. Laville, C., & Mandon, P. (2025). Internal conflicts and shocks: A narrative meta-analysis. Journal of Peace Research, 62(4), 1159–1175. Источник
33. Friehs, M.-T. et al. (2026). A comparative multi-method re-analysis of the longitudinal evidence for causal intergroup contact effects on attitudes. Communications Psychology. Источник
34. Alsina, E., Browne, J. L., Gielkens, D., Noorman, M. A. J., & de Wit, J. B. F. (2024). Interventions to Prevent Intimate Partner Violence: A Systematic Review and Meta-Analysis. Violence Against Women, 30(3–4), 953–980. Источник
35. Piolanti, A., & Foran, H. M. (2022). Efficacy of Interventions to Prevent Physical and Sexual Dating Violence Among Adolescents: A Systematic Review and Meta-analysis. JAMA Pediatrics, 176(2), 142–149. Источник
36. Bush, K. D., & Saltarelli, D. (Eds.). (2000). The Two Faces of Education in Ethnic Conflict: Towards a Peacebuilding Education for Children. UNICEF Innocenti Research Centre. Источник
37. Pinker, S. (2011). The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined. Viking. См. также авторский FAQ о тезисах и ограничениях книги. Источник
38. Sorokin, P. A. (1941). The Crisis of Our Age: The Social and Cultural Outlook. E. P. Dutton. Источник
39. Sorokin, P. A. (1954). The Ways and Power of Love: Types, Factors, and Techniques of Moral Transformation. Beacon Press; later reissued by Templeton Press. Источник
40. SIPRI (2026). Trends in World Military Expenditure, 2025. Источник
41. UNESCO Global Education Monitoring Report. Monitoring SDG 4: Education finance (latest figures; accessed 2026). Источник
42. UNESCO (2023–2026). Recommendation on Education for Peace and Human Rights, International Understanding, Cooperation, Fundamental Freedoms, Global Citizenship and Sustainable Development. Источник
43. Dhont, K., & Hodson, G. (2026). Speciesism and the psychology of animal exploitation. Nature Reviews Psychology. Источник
44. Longobardi, C., & Badenes-Ribera, L. (2019). The relationship between animal cruelty in children and adolescent and interpersonal violence: A systematic review. Aggression and Violent Behavior, 46, 201–211. Источник
45. United Nations Secretary-General (2025). Remarks to the Ambassadorial-Level Meeting of the Peacebuilding Commission, 30 January 2025. Источник
46. Chenoweth, E., & Stephan, M. J. (2011). Why Civil Resistance Works: The Strategic Logic of Nonviolent Conflict. Columbia University Press. Источник
47. World Health Organization (2024). Alcohol — fact sheet. Глобальные оценки смертности, травм, зависимости и вреда, связанного с алкоголем. Источник
48. World Health Organization (2026). Implementing what works in alcohol policy: progress report on the SAFER initiative. Источник
49. Haile, R., Rowell-Cunsolo, T., Hyacinthe, M., & Alang, S. (2023). “We (still) charge genocide”: A systematic review and synthesis of the direct and indirect health consequences of police violence in the United States. Social Science & Medicine, 322, 115784. Источник
50. Karantzas, G. C., & Simpson, J. A. (2026). The perpetration of dehumanization: A systematic review. Current Opinion in Psychology, 70, 102309. Источник
51. Landry, A. P. et al. (2026). The uniquely powerful impact of explicit, blatant dehumanization on support for intergroup violence. Journal of Personality and Social Psychology, 130(6), 1147–1166. Источник
52. Kteily, N., Hodson, G., & Bruneau, E. (2016). They see us as less than human: Metadehumanization predicts intergroup conflict via reciprocal dehumanization. Journal of Personality and Social Psychology, 110(3), 343–370. Источник
53. Rai, T. S., Valdesolo, P., & Graham, J. (2017). Dehumanization increases instrumental violence, but not moral violence. Proceedings of the National Academy of Sciences, 114(32), 8511–8516. Источник
54. Costello, K., & Hodson, G. (2014). Explaining dehumanization among children: The interspecies model of prejudice. British Journal of Social Psychology, 53(1), 175–197. Источник
55. Толстой, Л. Н. (1891). «Первая ступень». Впервые опубликована в 1892 году; Полное собрание сочинений, т. 29. Источник
56. Joy, M. (2009). Why We Love Dogs, Eat Pigs, and Wear Cows: An Introduction to Carnism. Conari Press. Источник
57. Enock, F. E., Flavell, J. C., Tipper, S. P., & Over, H. (2021). No convincing evidence outgroups are denied uniquely human characteristics: Distinguishing intergroup preference from trait-based dehumanization. Cognition, 212, 104682. Источник
58. Enock, F. E., Tipper, S. P., & Over, H. (2021). Intergroup preference, not dehumanization, explains social biases in emotion attribution. Cognition, 216, 104865. Источник
59. O’Dean, S. M., Summerell, E., Harmon-Jones, E., Creswell, J. D., & Denson, T. F. (2025). The associations and effects of mindfulness on anger and aggression: A meta-analytic review. Clinical Psychology Review, 118, 102584. Источник
60. Kjærvik, S. L., & Bushman, B. J. (2024). A meta-analytic review of anger management activities that increase or decrease arousal: What fuels or douses rage? Clinical Psychology Review, 109, 102414. Источник
61. Petrovic, J., Mettler, J., Cho, S., & Heath, N. L. (2024). The effects of loving-kindness interventions on positive and negative mental health outcomes: A systematic review and meta-analysis. Clinical Psychology Review, 110, 102433. Источник
Примечание о терминах
В статье используются русские термины «позитивный мир» для positive peace и «негативный мир» для negative peace. Слово «негативный» означает, что мир определяется через отсутствие прямого насилия; оно не говорит, будто такое состояние плохо или лишено нравственной ценности. Термин «структурное насилие» применяется ограниченно — к устойчивому и предотвратимому вреду, который систематически возникает из-за устройства институтов, при условии, что показан конкретный механизм, а не только выражено общее моральное возмущение.
Термин «омнипарциальность» используется здесь для обозначения простого принципа: каждый человек имеет равную нравственную ценность, а действия всех сторон оцениваются по одним критериям. Это не нейтралитет, не деление вины поровну и не отказ от точной ответственности. Напротив, единый стандарт позволяет называть агрессию агрессией и одновременно проверять средства «своей» стороны.
Термин «омнипарциальность» используется здесь для обозначения простого принципа: каждый человек имеет равную нравственную ценность, а действия всех сторон оцениваются по одним критериям. Это не нейтралитет, не деление вины поровну и не отказ от точной ответственности. Напротив, единый стандарт позволяет называть агрессию агрессией и одновременно проверять средства «своей» стороны.
Поделитесь этим текстом
Помогите нам распространять идеи мира
Изучите Чертёж Мирного Мира
Сделайте личный выбор в пользу ненасилия
и присоединитесь к сообществу людей, которые его придерживаются.
Сделайте личный выбор в пользу ненасилия
и присоединитесь к сообществу людей, которые его придерживаются.
