Как сделать мир более мирным: что действительно работает
Что наука знает о снижении насилия, предотвращении конфликтов, мирном образовании, ненасилии и институтах, которые помогают обществам решать конфликты без насилия
Вопрос «Как сделать мир более мирным?» звучит почти подозрительно просто. Можно ответить привычным набором добрых советов: больше слушать друг друга, воспитывать эмпатию, уважать различия, говорить о мире, поддерживать диалог. В этом нет ничего плохого. Но если мы спрашиваем всерьёз — не о том, как стать чуть терпеливее в разговоре, а о том, как человечеству действительно уменьшать насилие, — ответ становится гораздо сложнее.
Войны продолжаются. Люди совершают насилие не только в вооружённых конфликтах, но и дома, на улицах, в тюрьмах, во время политических репрессий и межгрупповых столкновений. По данным Программы данных о конфликтах Уппсальского университета (UCDP), в 2025 году было зарегистрировано 65 вооружённых конфликтов с участием государств — максимум за весь период наблюдений с 1946 года. Тринадцать из них достигли уровня войны, а организованное насилие в целом унесло почти четверть миллиона жизней. [1] И даже эта картина охватывает лишь часть проблемы: по последним оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), почти каждая третья женщина в мире в течение жизни переживала физическое или сексуальное насилие со стороны партнёра либо сексуальное насилие со стороны другого человека. [2]
Всё это плохо похоже на историю, которая сама движется к миру. Но отсюда не следует и противоположное: будто насилие — неизменная человеческая судьба. Между наивным оптимизмом и мрачным фатализмом лежит гораздо более интересная территория — именно там сегодня работает наука.
Наука не обнаружила одной причины насилия и не обнаружила одной технологии мира. Зато она постепенно учится отвечать на более точные вопросы: что уменьшает вероятность насилия в семье? Что помогает детям справляться с конфликтами без агрессии? Когда контакт между враждующими группами действительно снижает предубеждения? Какие политические условия делают вооружённый конфликт более вероятным? Что помогает обществу после гражданской войны не сорваться в неё снова? Какие миротворческие вмешательства реально спасают жизни? Когда большой вопрос раскладывается на такие части, «построение мира» перестаёт быть только красивым пожеланием и становится предметом исследования. Первый вывод одновременно скромен и радикален: уровень насилия можно менять — не гарантированно, не одной кнопкой и не навсегда, но можно.
Войны продолжаются. Люди совершают насилие не только в вооружённых конфликтах, но и дома, на улицах, в тюрьмах, во время политических репрессий и межгрупповых столкновений. По данным Программы данных о конфликтах Уппсальского университета (UCDP), в 2025 году было зарегистрировано 65 вооружённых конфликтов с участием государств — максимум за весь период наблюдений с 1946 года. Тринадцать из них достигли уровня войны, а организованное насилие в целом унесло почти четверть миллиона жизней. [1] И даже эта картина охватывает лишь часть проблемы: по последним оценкам Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), почти каждая третья женщина в мире в течение жизни переживала физическое или сексуальное насилие со стороны партнёра либо сексуальное насилие со стороны другого человека. [2]
Всё это плохо похоже на историю, которая сама движется к миру. Но отсюда не следует и противоположное: будто насилие — неизменная человеческая судьба. Между наивным оптимизмом и мрачным фатализмом лежит гораздо более интересная территория — именно там сегодня работает наука.
Наука не обнаружила одной причины насилия и не обнаружила одной технологии мира. Зато она постепенно учится отвечать на более точные вопросы: что уменьшает вероятность насилия в семье? Что помогает детям справляться с конфликтами без агрессии? Когда контакт между враждующими группами действительно снижает предубеждения? Какие политические условия делают вооружённый конфликт более вероятным? Что помогает обществу после гражданской войны не сорваться в неё снова? Какие миротворческие вмешательства реально спасают жизни? Когда большой вопрос раскладывается на такие части, «построение мира» перестаёт быть только красивым пожеланием и становится предметом исследования. Первый вывод одновременно скромен и радикален: уровень насилия можно менять — не гарантированно, не одной кнопкой и не навсегда, но можно.
Короткий ответ
Если убрать лозунги, ответ довольно прост: одного метода нет. Риск насилия снижается, когда сходятся несколько условий. Ребёнок реже усваивает насилие как способ решать проблемы дома и в школе. Люди умеют справляться с конфликтами без агрессии и дегуманизации. Между группами есть безопасные каналы контакта и сотрудничества. Политически значимые сообщества не отрезаны от власти и надёжной защиты. Институты дееспособны, подотчётны и открыты для участия разных групп. А эскалацию умеют предотвращать, сдерживать, урегулировать и не допускать заново.
Самые надёжные данные обычно появляются там, где результат можно ясно назвать и измерить: меньше жестокого обращения с детьми, меньше нападений, меньше повторного насилия, меньше предубеждений, меньше гибели гражданских, ниже риск возобновления войны. Чем дальше утверждение уходит от такого результата к фразе «эта программа создаёт мирное общество», тем осторожнее должна становиться наша уверенность.
Ответ на вопрос «что мы можем сделать?» лучше представлять не как список добродетелей, а как работу на нескольких уровнях. На личном уровне мы можем менять собственное поведение и ближайшие нормы. На уровне сообществ — создавать безопасные формы сотрудничества и профилактики насилия. На уровне государства — строить институты, в которых сочетаются дееспособность, подотчётность и политическая включённость. На уровне вооружённых конфликтов — использовать переговоры, гарантии безопасности, посредничество и, в подходящих условиях, миротворчество.
Главная мысль этой статьи проста: конфликт неизбежен, но насилие — не неизбежный исход конфликта. Вопрос не в том, как сделать человечество одинаковым, а в том, как сделать насильственный исход менее вероятным.
Самые надёжные данные обычно появляются там, где результат можно ясно назвать и измерить: меньше жестокого обращения с детьми, меньше нападений, меньше повторного насилия, меньше предубеждений, меньше гибели гражданских, ниже риск возобновления войны. Чем дальше утверждение уходит от такого результата к фразе «эта программа создаёт мирное общество», тем осторожнее должна становиться наша уверенность.
Ответ на вопрос «что мы можем сделать?» лучше представлять не как список добродетелей, а как работу на нескольких уровнях. На личном уровне мы можем менять собственное поведение и ближайшие нормы. На уровне сообществ — создавать безопасные формы сотрудничества и профилактики насилия. На уровне государства — строить институты, в которых сочетаются дееспособность, подотчётность и политическая включённость. На уровне вооружённых конфликтов — использовать переговоры, гарантии безопасности, посредничество и, в подходящих условиях, миротворчество.
Главная мысль этой статьи проста: конфликт неизбежен, но насилие — не неизбежный исход конфликта. Вопрос не в том, как сделать человечество одинаковым, а в том, как сделать насильственный исход менее вероятным.
Мы не приговорены к войне — и не рождены ангелами
В 1986 году международная группа учёных сформулировала Севильское заявление о насилии — Seville Statement on Violence. В 1989 году ЮНЕСКО решила распространять документ после своей 25-й Генеральной конференции. Его авторы выступили против идеи, будто война прямо вытекает из нашей биологии: будто человечество унаследовало её от животных предков, будто война записана в генах, существует особый «насильственный мозг» или некий врождённый инстинкт, неизбежно ведущий людей к организованному насилию. [3]
Для своего времени это было важное заявление. Оно разрушало интеллектуальное алиби, которое очень удобно звучит после очередной войны: «Что поделать, такова человеческая природа».
Современная наука требует более осторожной формулировки. Биология имеет отношение к агрессии: генетические, нейробиологические и эволюционные факторы действительно влияют на человеческое поведение и индивидуальные различия. Но из этого не следует, что определённый уровень насилия неизбежен или что сложное политическое явление под названием «война» автоматически вырастает из одного агрессивного импульса. Более поздняя научная критика Севильского заявления также предлагает более сложную модель взаимодействия биологии и культуры. [4]
Человеческий поведенческий репертуар гораздо шире. В нём есть агрессия и сотрудничество, соперничество и забота, способность объединяться в группы и способность примиряться, причинять боль и рисковать собой ради другого.
Научно осторожнее говорить не «человек по природе миролюбив» и не «человек по природе насильственен», а иначе. Человеческая природа допускает и насилие, и сотрудничество. Социальная среда, нормы, институты и обстоятельства сильно влияют на то, какие из этих возможностей становятся поведением.
Это может звучать менее вдохновляюще, чем утверждение, что человек изначально добр. Зато отсюда следует нечто практически важное: если конкретный уровень насилия не задан нам раз и навсегда, его можно снижать. Тогда главный вопрос уже не в том, «хороши» ли люди, а в том, какие условия делают насилие более или менее вероятным.
Для своего времени это было важное заявление. Оно разрушало интеллектуальное алиби, которое очень удобно звучит после очередной войны: «Что поделать, такова человеческая природа».
Современная наука требует более осторожной формулировки. Биология имеет отношение к агрессии: генетические, нейробиологические и эволюционные факторы действительно влияют на человеческое поведение и индивидуальные различия. Но из этого не следует, что определённый уровень насилия неизбежен или что сложное политическое явление под названием «война» автоматически вырастает из одного агрессивного импульса. Более поздняя научная критика Севильского заявления также предлагает более сложную модель взаимодействия биологии и культуры. [4]
Человеческий поведенческий репертуар гораздо шире. В нём есть агрессия и сотрудничество, соперничество и забота, способность объединяться в группы и способность примиряться, причинять боль и рисковать собой ради другого.
Научно осторожнее говорить не «человек по природе миролюбив» и не «человек по природе насильственен», а иначе. Человеческая природа допускает и насилие, и сотрудничество. Социальная среда, нормы, институты и обстоятельства сильно влияют на то, какие из этих возможностей становятся поведением.
Это может звучать менее вдохновляюще, чем утверждение, что человек изначально добр. Зато отсюда следует нечто практически важное: если конкретный уровень насилия не задан нам раз и навсегда, его можно снижать. Тогда главный вопрос уже не в том, «хороши» ли люди, а в том, какие условия делают насилие более или менее вероятным.
Главная ошибка: мы называем одним словом слишком разные явления
Представим несколько ситуаций: ребёнок ударил одноклассника; человек применяет насилие к партнёру; две этнические группы начинают массовые столкновения; полиция стреляет в протестующих; вооружённая организация начинает гражданскую войну; два государства вступают в военный конфликт.
Мы называем всё это насилием — и не ошибаемся. Но было бы большой ошибкой предположить, что все эти явления имеют одну и ту же причину и предотвращаются одним и тем же способом.
Исследования мира постоянно сталкиваются с проблемой масштаба: метод, который работает на уровне одного человека, может совершенно не работать на уровне государства.
Эмпатия может помочь ребёнку лучше понимать другого ребёнка. Но даже самое эмпатичное население не заменит политических институтов, если одна группа систематически отрезана от власти и лишена надёжной защиты.
Хорошо организованный диалог может изменить отношения двух сообществ. Но разговор сам по себе не остановит вооружённую группу, которая продолжает нападения.
Международные миротворцы в некоторых условиях могут уменьшать непосредственное насилие. Но их присутствие не создаёт автоматически доверия между соседями, пережившими гражданскую войну.
Иными словами: меньше межличностной агрессии — ещё не мирное общество. Меньше предубеждений — ещё не отсутствие войны. Прекращение огня — ещё не примирение. Хорошие институты — ещё не добрые отношения между людьми.
Получается, мир нужно строить сразу на нескольких уровнях. Именно поэтому попытки найти одну универсальную «причину войны» или один рецепт почти неизбежно ведут к упрощению.
Мы называем всё это насилием — и не ошибаемся. Но было бы большой ошибкой предположить, что все эти явления имеют одну и ту же причину и предотвращаются одним и тем же способом.
Исследования мира постоянно сталкиваются с проблемой масштаба: метод, который работает на уровне одного человека, может совершенно не работать на уровне государства.
Эмпатия может помочь ребёнку лучше понимать другого ребёнка. Но даже самое эмпатичное население не заменит политических институтов, если одна группа систематически отрезана от власти и лишена надёжной защиты.
Хорошо организованный диалог может изменить отношения двух сообществ. Но разговор сам по себе не остановит вооружённую группу, которая продолжает нападения.
Международные миротворцы в некоторых условиях могут уменьшать непосредственное насилие. Но их присутствие не создаёт автоматически доверия между соседями, пережившими гражданскую войну.
Иными словами: меньше межличностной агрессии — ещё не мирное общество. Меньше предубеждений — ещё не отсутствие войны. Прекращение огня — ещё не примирение. Хорошие институты — ещё не добрые отношения между людьми.
Получается, мир нужно строить сразу на нескольких уровнях. Именно поэтому попытки найти одну универсальную «причину войны» или один рецепт почти неизбежно ведут к упрощению.
Что мы вообще называем миром?
У слова «мир» есть ещё одна ловушка: оно может означать слишком разные вещи. В классической статье 1969 года Йохан Галтунг (Johan Galtung) предложил различать негативный мир (negative peace) и позитивный мир (positive peace). Под негативным миром он понимал прежде всего отсутствие прямого насилия; позитивный мир связывал с более широкими условиями социальной справедливости и отсутствием структурного насилия. [23] Это различие сильно повлияло на исследования мира и конфликтов и до сих пор полезно — но только если не превращать философскую рамку в видимость точной причинной науки.
Негативный мир относительно просто измерять: есть ли убийства, нападения и боевые действия, сколько людей становятся жертвами насилия, возвращается ли война после прекращения огня. Это не «бедная» версия мира. Если люди перестают погибать, это огромный результат.
Позитивный мир заставляет смотреть глубже. Но измерять его сложнее. В одну конструкцию легко собрать справедливость, доверие, качество институтов, равенство возможностей и другие желательные свойства общества, а затем незаметно перейти от «эти вещи нам важны» к «мы доказали, что именно они причинно создают мир». Поэтому здесь позитивный мир служит направлением анализа, а эмпирические утверждения мы раскладываем на более измеримые переменные.
То же относится к структурному насилию (structural violence). Как этическая и аналитическая рамка это понятие помогает увидеть страдание, которое возникает не от одного нападающего, а из устойчивого устройства институтов и распределения возможностей. Но для анализа, основанного на данных, лучше задавать более узкие вопросы. Кто лишён доступа к власти? Кто систематически остаётся без надёжной защиты? Какие группы имеют худший доступ к услугам? Какие различия совпадают с политической идентичностью и как всё это связано с риском реального насилия?
Иными словами, у нас две задачи: уменьшать прямое насилие сегодня и укреплять условия, которые делают новое насилие менее вероятным завтра.
Негативный мир относительно просто измерять: есть ли убийства, нападения и боевые действия, сколько людей становятся жертвами насилия, возвращается ли война после прекращения огня. Это не «бедная» версия мира. Если люди перестают погибать, это огромный результат.
Позитивный мир заставляет смотреть глубже. Но измерять его сложнее. В одну конструкцию легко собрать справедливость, доверие, качество институтов, равенство возможностей и другие желательные свойства общества, а затем незаметно перейти от «эти вещи нам важны» к «мы доказали, что именно они причинно создают мир». Поэтому здесь позитивный мир служит направлением анализа, а эмпирические утверждения мы раскладываем на более измеримые переменные.
То же относится к структурному насилию (structural violence). Как этическая и аналитическая рамка это понятие помогает увидеть страдание, которое возникает не от одного нападающего, а из устойчивого устройства институтов и распределения возможностей. Но для анализа, основанного на данных, лучше задавать более узкие вопросы. Кто лишён доступа к власти? Кто систематически остаётся без надёжной защиты? Какие группы имеют худший доступ к услугам? Какие различия совпадают с политической идентичностью и как всё это связано с риском реального насилия?
Иными словами, у нас две задачи: уменьшать прямое насилие сегодня и укреплять условия, которые делают новое насилие менее вероятным завтра.
Мир начинается с человека. Но не заканчивается человеком
Эта формула полезна, пока мы не превращаем её в объяснение всего. Личное поведение имеет значение, но условия вокруг человека — тоже.
Исследования развития детей и профилактики насилия показывают, что ранняя среда имеет значение. Метаанализ работ, которые прослеживали участников во времени и в сумме охватили почти сорок тысяч человек, обнаружил: пережитое в детстве жестокое обращение связано с умеренно повышенным риском насильственного поведения в дальнейшем. При этом разброс результатов между исследованиями велик, а сама связь означает повышенную вероятность, а не судьбу. [5]
Достаточно сильные данные есть и по некоторым программам поддержки родителей. Обзоры, на которых построены рекомендации Всемирной организации здравоохранения, показывают: ряд таких программ уменьшает жёсткие и насильственные воспитательные практики, особенно в краткосрочной перспективе. [6] Это довольно прозаический пример — без международных деклараций и голубей на плакатах. Просто меньше детей подвергаются насилию там, где человек впервые учится отношениям.
На уровне школы доказательная база тоже постепенно становится серьёзнее. Крупные метаанализы программ социально-эмоционального обучения (SEL) показывают улучшения социальных и эмоциональных навыков, поведения, школьного климата, отношений со сверстниками и академических результатов. [7,8] Отдельные рандомизированные исследования дают особенно интересные результаты. Например, программа, которая учила детей смотреть на ситуацию глазами другого, в этнически смешанных школах Турции снизила школьное насилие и то, как часто дети становились его жертвами, уменьшила социальное исключение, увеличила межэтнические связи и улучшила просоциальное поведение. [9]
Это важные результаты, но именно здесь Peaceful World особенно важно не вычитать в данных больше, чем в них есть. Мы занимаемся мирным образованием, и нам естественно хочется сказать: «Образование создаёт мир». Наука пока позволяет сформулировать вывод скромнее — и от этого он не становится менее ценным.
Некоторые образовательные программы действительно меняют знания, навыки, отношения и поведение. Некоторые уменьшают конкретные формы агрессии. Но исследований, позволяющих провести длинную причинную линию от урока мирного образования до снижения вероятности гражданской или межгосударственной войны через десятилетия, практически нет.
Исследования программ, которые должны укреплять социальную сплочённость между группами в нестабильных регионах, показывают довольно скромные результаты. Эффект часто остаётся локальным: отношения улучшаются у непосредственных участников, но не распространяются на всё сообщество. Авторы обзора 3ie также предупреждают, что без работы с более глубокими источниками небезопасности и неравенства такие программы могут быть недостаточны. [10]
Неприятная сторона вопроса в том, что образование не нейтрально. Кеннет Буш (Kenneth Bush) и Диана Салтарелли (Diana Saltarelli) в докладе исследовательского центра ЮНИСЕФ «Инноченти» — «The Two Faces of Education in Ethnic Conflict» — показали, как неравный доступ к образованию, сегрегация, культурное подавление, манипуляция историей и учебниками могут воспроизводить межгрупповую вражду. [36] Это не метаанализ и не доказательство универсальной причинности, а важное предупреждение для дизайна. Отдельный урок о терпимости мало меняет, если сама образовательная система закрепляет исключение или учит видеть в другой группе угрозу. Вопрос не только в том, сколько образования получает общество, но и в том, чему, как и внутри каких институтов оно учит.
Это не аргумент против мирного образования, а аргумент за его зрелую форму. Оно не должно обещать то, чего не умеет доказать. Образование — часть системы, которая может поддерживать мир, но сама образовательная среда способна стать и инфраструктурой вражды. Один хороший курс не исправит конструкцию, которая в остальных местах учит исключению.
Исследования развития детей и профилактики насилия показывают, что ранняя среда имеет значение. Метаанализ работ, которые прослеживали участников во времени и в сумме охватили почти сорок тысяч человек, обнаружил: пережитое в детстве жестокое обращение связано с умеренно повышенным риском насильственного поведения в дальнейшем. При этом разброс результатов между исследованиями велик, а сама связь означает повышенную вероятность, а не судьбу. [5]
Достаточно сильные данные есть и по некоторым программам поддержки родителей. Обзоры, на которых построены рекомендации Всемирной организации здравоохранения, показывают: ряд таких программ уменьшает жёсткие и насильственные воспитательные практики, особенно в краткосрочной перспективе. [6] Это довольно прозаический пример — без международных деклараций и голубей на плакатах. Просто меньше детей подвергаются насилию там, где человек впервые учится отношениям.
На уровне школы доказательная база тоже постепенно становится серьёзнее. Крупные метаанализы программ социально-эмоционального обучения (SEL) показывают улучшения социальных и эмоциональных навыков, поведения, школьного климата, отношений со сверстниками и академических результатов. [7,8] Отдельные рандомизированные исследования дают особенно интересные результаты. Например, программа, которая учила детей смотреть на ситуацию глазами другого, в этнически смешанных школах Турции снизила школьное насилие и то, как часто дети становились его жертвами, уменьшила социальное исключение, увеличила межэтнические связи и улучшила просоциальное поведение. [9]
Это важные результаты, но именно здесь Peaceful World особенно важно не вычитать в данных больше, чем в них есть. Мы занимаемся мирным образованием, и нам естественно хочется сказать: «Образование создаёт мир». Наука пока позволяет сформулировать вывод скромнее — и от этого он не становится менее ценным.
Некоторые образовательные программы действительно меняют знания, навыки, отношения и поведение. Некоторые уменьшают конкретные формы агрессии. Но исследований, позволяющих провести длинную причинную линию от урока мирного образования до снижения вероятности гражданской или межгосударственной войны через десятилетия, практически нет.
Исследования программ, которые должны укреплять социальную сплочённость между группами в нестабильных регионах, показывают довольно скромные результаты. Эффект часто остаётся локальным: отношения улучшаются у непосредственных участников, но не распространяются на всё сообщество. Авторы обзора 3ie также предупреждают, что без работы с более глубокими источниками небезопасности и неравенства такие программы могут быть недостаточны. [10]
Неприятная сторона вопроса в том, что образование не нейтрально. Кеннет Буш (Kenneth Bush) и Диана Салтарелли (Diana Saltarelli) в докладе исследовательского центра ЮНИСЕФ «Инноченти» — «The Two Faces of Education in Ethnic Conflict» — показали, как неравный доступ к образованию, сегрегация, культурное подавление, манипуляция историей и учебниками могут воспроизводить межгрупповую вражду. [36] Это не метаанализ и не доказательство универсальной причинности, а важное предупреждение для дизайна. Отдельный урок о терпимости мало меняет, если сама образовательная система закрепляет исключение или учит видеть в другой группе угрозу. Вопрос не только в том, сколько образования получает общество, но и в том, чему, как и внутри каких институтов оно учит.
Это не аргумент против мирного образования, а аргумент за его зрелую форму. Оно не должно обещать то, чего не умеет доказать. Образование — часть системы, которая может поддерживать мир, но сама образовательная среда способна стать и инфраструктурой вражды. Один хороший курс не исправит конструкцию, которая в остальных местах учит исключению.
Иногда мир строится очень прозаично
Есть вывод, который легко потерять, если изучать только философию мира. Некоторые из самых сильных причинных данных о снижении насилия приходят из общественного здравоохранения и криминологии. Эти вмешательства редко называют «миростроительством», но они уменьшают вполне реальные удары, ранения и убийства.
Отдельная большая область — насилие в близких отношениях. Метаанализ двадцати шести исследований показал небольшой общий профилактический эффект программ, направленных на насилие со стороны интимного партнёра, хотя сами программы, контексты и качество исследований сильно различались. [34] Другой метаанализ, объединивший восемнадцать рандомизированных испытаний с почти двадцатью тремя тысячами подростков, показал более ясное снижение физического насилия в романтических отношениях; для сексуального насилия результаты оставались неопределёнными. [35] Практический урок тот же: недостаточно измерять, стали ли люди лучше отвечать на вопросы об отношениях. Важно проверять, стало ли меньше случаев, когда люди применяют насилие или становятся его жертвами.
Один пример — профилактика там, где риск особенно высок. Обновлённый систематический обзор адресной работы полиции на тех немногих улицах и участках, где концентрируется преступность, показывает, что такой подход в среднем снижает преступность, включая насильственную, и проблема при этом не обязательно просто переезжает на соседнюю улицу. [24] Это не оправдание агрессивной или дискриминационной полиции. Вывод гораздо уже: место и концентрация риска имеют значение.
Другой подход — стратегия сфокусированного сдерживания. Она нацелена не на максимальное давление на всё население, а на сравнительно небольшое число групп и людей, связанных с наиболее серьёзным насилием, сочетая ясные последствия за продолжение насилия с предложением социальных услуг и участием сообщества. Один из систематических обзоров обнаружил в целом благоприятный эффект, особенно для группового и бандового насилия, но подчеркнул ограничения данных: почти все оценки происходят из США, а исследования были квазиэкспериментальными. [25] Это хороший пример умеренной уверенности, а не универсального рецепта.
Иногда заметный рычаг вообще не связан с привычным разговором о мире. Систематический обзор исследований алкогольных налогов и цен обнаружил статистически значимую обратную связь между стоимостью алкоголя и рядом вредных исходов, включая насилие. [26] Более широкий смысл не в том, что алкоголь «объясняет насилие», а в том, что среда меняет вероятность поведения. Иногда снижение насилия начинается не с новой декларации, а с изменения правил доступа к фактору риска.
Государственную способность ограничивать насилие нельзя отделять от того, как государство обращается с людьми. Систематический обзор процедурной справедливости в работе полиции показывает: когда взаимодействие включает возможность быть услышанным, нейтральность, уважение и понятные мотивы, растут удовлетворённость, готовность сотрудничать и восприятие справедливости. Влияние на само преступное поведение заметно скромнее. [27] Поэтому «эффективную безопасность» и «справедливую безопасность» не стоит противопоставлять — устойчивый порядок требует обеих.
Некоторые формы восстановительного правосудия тоже дают осторожно обнадёживающие результаты. Серия рандомизированных испытаний конференций восстановительного правосудия в Австралии и Великобритании обнаруживала сокращение повторных правонарушений в части групп, особенно при преступлениях с личными жертвами, а для некоторых потерпевших — улучшение отдельных показателей психологического состояния, включая посттравматические симптомы. Но эффекты зависели от типа преступления и участников. [28] Само слово «восстановительное» опять-таки ничего не гарантирует; важен дизайн.
Эти примеры важны не потому, что будущая мирная цивилизация должна сводиться к полиции, налогам или программам профилактики. Они показывают методологический урок: мир нужно искать там, где меняется реальная вероятность причинения вреда. Иногда через мировоззрение. Иногда через институты. Иногда через устройство самой среды риска.
Чем точнее вопрос «какое именно насилие мы хотим уменьшить?», тем чаще наука может дать полезный ответ.
Отдельная большая область — насилие в близких отношениях. Метаанализ двадцати шести исследований показал небольшой общий профилактический эффект программ, направленных на насилие со стороны интимного партнёра, хотя сами программы, контексты и качество исследований сильно различались. [34] Другой метаанализ, объединивший восемнадцать рандомизированных испытаний с почти двадцатью тремя тысячами подростков, показал более ясное снижение физического насилия в романтических отношениях; для сексуального насилия результаты оставались неопределёнными. [35] Практический урок тот же: недостаточно измерять, стали ли люди лучше отвечать на вопросы об отношениях. Важно проверять, стало ли меньше случаев, когда люди применяют насилие или становятся его жертвами.
Один пример — профилактика там, где риск особенно высок. Обновлённый систематический обзор адресной работы полиции на тех немногих улицах и участках, где концентрируется преступность, показывает, что такой подход в среднем снижает преступность, включая насильственную, и проблема при этом не обязательно просто переезжает на соседнюю улицу. [24] Это не оправдание агрессивной или дискриминационной полиции. Вывод гораздо уже: место и концентрация риска имеют значение.
Другой подход — стратегия сфокусированного сдерживания. Она нацелена не на максимальное давление на всё население, а на сравнительно небольшое число групп и людей, связанных с наиболее серьёзным насилием, сочетая ясные последствия за продолжение насилия с предложением социальных услуг и участием сообщества. Один из систематических обзоров обнаружил в целом благоприятный эффект, особенно для группового и бандового насилия, но подчеркнул ограничения данных: почти все оценки происходят из США, а исследования были квазиэкспериментальными. [25] Это хороший пример умеренной уверенности, а не универсального рецепта.
Иногда заметный рычаг вообще не связан с привычным разговором о мире. Систематический обзор исследований алкогольных налогов и цен обнаружил статистически значимую обратную связь между стоимостью алкоголя и рядом вредных исходов, включая насилие. [26] Более широкий смысл не в том, что алкоголь «объясняет насилие», а в том, что среда меняет вероятность поведения. Иногда снижение насилия начинается не с новой декларации, а с изменения правил доступа к фактору риска.
Государственную способность ограничивать насилие нельзя отделять от того, как государство обращается с людьми. Систематический обзор процедурной справедливости в работе полиции показывает: когда взаимодействие включает возможность быть услышанным, нейтральность, уважение и понятные мотивы, растут удовлетворённость, готовность сотрудничать и восприятие справедливости. Влияние на само преступное поведение заметно скромнее. [27] Поэтому «эффективную безопасность» и «справедливую безопасность» не стоит противопоставлять — устойчивый порядок требует обеих.
Некоторые формы восстановительного правосудия тоже дают осторожно обнадёживающие результаты. Серия рандомизированных испытаний конференций восстановительного правосудия в Австралии и Великобритании обнаруживала сокращение повторных правонарушений в части групп, особенно при преступлениях с личными жертвами, а для некоторых потерпевших — улучшение отдельных показателей психологического состояния, включая посттравматические симптомы. Но эффекты зависели от типа преступления и участников. [28] Само слово «восстановительное» опять-таки ничего не гарантирует; важен дизайн.
Эти примеры важны не потому, что будущая мирная цивилизация должна сводиться к полиции, налогам или программам профилактики. Они показывают методологический урок: мир нужно искать там, где меняется реальная вероятность причинения вреда. Иногда через мировоззрение. Иногда через институты. Иногда через устройство самой среды риска.
Чем точнее вопрос «какое именно насилие мы хотим уменьшить?», тем чаще наука может дать полезный ответ.
Что происходит, когда «другой» перестаёт быть абстракцией
Один из самых известных ответов социальной психологии на межгрупповую враждебность — контакт. Идея интуитивно понятна: люди легче демонизируют группу, которую знают только по слухам, пропаганде или карикатурам, тогда как живой человек почти всегда сложнее стереотипа.
Классический метаанализ Томаса Петтигрю (Thomas Pettigrew) и Линды Тропп (Linda Tropp), объединивший данные более чем пятисот исследований, показал, что межгрупповой контакт обычно связан со снижением предубеждений. [11]
Качество доказательств, однако, имеет значение. Более строгая переоценка литературы оставила лишь двадцать семь исследований, где были одновременно случайное распределение и отложенное измерение результата. Общий вывод о пользе контакта сохранился, но эффекты оказались заметно слабее для расовых и этнических предубеждений, а важные области — например, предубеждения взрослых — изучены недостаточно. [12] В 2026 году повторный анализ лонгитюдных данных из двадцати одного исследования дал ещё более осторожную картину: при более строгих моделях, лучше учитывающих устойчивые различия между людьми и другие неучтённые факторы, продольный эффект переставал быть статистически значимым. Поэтому авторы считают причинные выводы из естественных лонгитюдных наблюдений пока неопределёнными. [33]
Проблема возникает и при переносе эффекта за пределы конкретной ситуации. В полевом эксперименте в Ираке после ИГИЛ христиане, игравшие в одной футбольной команде с мусульманами, стали терпимее относиться к мусульманским сверстникам внутри спортивного контекста. Но улучшение гораздо хуже переносилось на другие социальные ситуации и на отношение к незнакомым мусульманам. [13]
Метаанализ 2024 года показывает и неприятную асимметрию: негативный межгрупповой контакт в среднем может усиливать предубеждение сильнее, чем позитивный контакт его уменьшает. [22]
Совет «нам просто нужно больше разговаривать друг с другом» слишком прост. Точнее так: хорошо организованный, достаточно продолжительный и кооперативный контакт часто помогает уменьшать предубеждения, хотя размер и устойчивость эффекта зависят от контекста и метода исследования. Знакомство само по себе не отменяет власти, пропаганды, дискриминации и политических интересов. Мир требует отношений — и правил, внутри которых эти отношения существуют.
Классический метаанализ Томаса Петтигрю (Thomas Pettigrew) и Линды Тропп (Linda Tropp), объединивший данные более чем пятисот исследований, показал, что межгрупповой контакт обычно связан со снижением предубеждений. [11]
Качество доказательств, однако, имеет значение. Более строгая переоценка литературы оставила лишь двадцать семь исследований, где были одновременно случайное распределение и отложенное измерение результата. Общий вывод о пользе контакта сохранился, но эффекты оказались заметно слабее для расовых и этнических предубеждений, а важные области — например, предубеждения взрослых — изучены недостаточно. [12] В 2026 году повторный анализ лонгитюдных данных из двадцати одного исследования дал ещё более осторожную картину: при более строгих моделях, лучше учитывающих устойчивые различия между людьми и другие неучтённые факторы, продольный эффект переставал быть статистически значимым. Поэтому авторы считают причинные выводы из естественных лонгитюдных наблюдений пока неопределёнными. [33]
Проблема возникает и при переносе эффекта за пределы конкретной ситуации. В полевом эксперименте в Ираке после ИГИЛ христиане, игравшие в одной футбольной команде с мусульманами, стали терпимее относиться к мусульманским сверстникам внутри спортивного контекста. Но улучшение гораздо хуже переносилось на другие социальные ситуации и на отношение к незнакомым мусульманам. [13]
Метаанализ 2024 года показывает и неприятную асимметрию: негативный межгрупповой контакт в среднем может усиливать предубеждение сильнее, чем позитивный контакт его уменьшает. [22]
Совет «нам просто нужно больше разговаривать друг с другом» слишком прост. Точнее так: хорошо организованный, достаточно продолжительный и кооперативный контакт часто помогает уменьшать предубеждения, хотя размер и устойчивость эффекта зависят от контекста и метода исследования. Знакомство само по себе не отменяет власти, пропаганды, дискриминации и политических интересов. Мир требует отношений — и правил, внутри которых эти отношения существуют.
Мир — это ещё и правила игры
Представим общество из двух больших групп, между которыми есть историческое недоверие. В первом обществе обе группы знают, что проигрыш на выборах не означает потерю гражданских прав. Суд не принадлежит победителю, полиция не обслуживает только одну общину, политическое участие остаётся возможным, а у меньшинства есть реальные способы защищать свои интересы без оружия.
Во втором обществе поражение означает исключение из власти. Одна группа контролирует силовые структуры. Другая систематически отрезана от ресурсов и надёжной защиты. Мирная политическая смена власти практически невозможна.
Даже если в обоих обществах живут психологически одинаковые люди, вероятность политического насилия будет различаться.
Именно здесь индивидуальная психология перестаёт быть достаточным объяснением. Один из наиболее устойчивых результатов исследований гражданских конфликтов касается политического исключения групп. Данные Ethnic Power Relations показывают, что политически значимые этнические группы чаще вступают в вооружённый конфликт с государством, когда лишены доступа к центральной власти, особенно после недавней утраты влияния и при высокой способности к мобилизации. [14]
Сходная логика появляется в исследованиях горизонтальных неравенств. Здесь важно различать обычное экономическое неравенство между отдельными людьми и ситуацию, когда экономические, политические и социальные различия проходят именно между группами — этническими, религиозными или региональными — и становятся частью коллективной идентичности.
Исследования показывают, что такие горизонтальные неравенства устойчиво связаны с риском этнонационалистического конфликта. Но это прежде всего сильная наблюдательная связь, а не экспериментальное доказательство универсальной причинности. [15]
Популярная фраза «бедность вызывает войны» тоже требует осторожности. Бедность может создавать уязвимость, а экономические потрясения — усиливать напряжение, но связь между экономикой и вооружённым конфликтом сильно зависит от контекста. Особенно важны политическое исключение, слабость институтов, способность групп к мобилизации и то, как экономические различия совпадают с идентичностью. [14, 15, 32]
Отсюда более точная формула: мирным обществам нужны не просто сильные институты. Нужны три качества — дееспособность, подотчётность и включённость. Сила без подотчётности легко становится репрессией. Включённость без способности поддерживать правила может превратиться в бессилие.
Во втором обществе поражение означает исключение из власти. Одна группа контролирует силовые структуры. Другая систематически отрезана от ресурсов и надёжной защиты. Мирная политическая смена власти практически невозможна.
Даже если в обоих обществах живут психологически одинаковые люди, вероятность политического насилия будет различаться.
Именно здесь индивидуальная психология перестаёт быть достаточным объяснением. Один из наиболее устойчивых результатов исследований гражданских конфликтов касается политического исключения групп. Данные Ethnic Power Relations показывают, что политически значимые этнические группы чаще вступают в вооружённый конфликт с государством, когда лишены доступа к центральной власти, особенно после недавней утраты влияния и при высокой способности к мобилизации. [14]
Сходная логика появляется в исследованиях горизонтальных неравенств. Здесь важно различать обычное экономическое неравенство между отдельными людьми и ситуацию, когда экономические, политические и социальные различия проходят именно между группами — этническими, религиозными или региональными — и становятся частью коллективной идентичности.
Исследования показывают, что такие горизонтальные неравенства устойчиво связаны с риском этнонационалистического конфликта. Но это прежде всего сильная наблюдательная связь, а не экспериментальное доказательство универсальной причинности. [15]
Популярная фраза «бедность вызывает войны» тоже требует осторожности. Бедность может создавать уязвимость, а экономические потрясения — усиливать напряжение, но связь между экономикой и вооружённым конфликтом сильно зависит от контекста. Особенно важны политическое исключение, слабость институтов, способность групп к мобилизации и то, как экономические различия совпадают с идентичностью. [14, 15, 32]
Отсюда более точная формула: мирным обществам нужны не просто сильные институты. Нужны три качества — дееспособность, подотчётность и включённость. Сила без подотчётности легко становится репрессией. Включённость без способности поддерживать правила может превратиться в бессилие.
Как заканчиваются войны: переговоры, посредничество и разделение власти
Между мирным временем и появлением миротворцев после эскалации разворачивается целая область, которую легко пропустить: собственно урегулирование конфликта. Войну нужно не только объяснить и не только пережить — стороны каким-то образом должны перестать сражаться, договориться о правилах и поверить, что разоружение не станет приглашением к уничтожению.
Переговоры и посредничество здесь выглядят очевидными инструментами, но оценить их эффективность труднее, чем кажется. Посредников не назначают случайным образом: иногда их зовут именно в самых тяжёлых конфликтах, иногда — когда стороны уже созрели для компромисса. Из-за этого простой вопрос «конфликты с посредничеством заканчиваются успешнее или нет?» легко смешивает эффект метода с тем, какие конфликты вообще получают этот метод.
Исследования Кайла Бердсли (Kyle Beardsley) описывают так называемую дилемму посредничества: активный посредник, обладающий рычагами давления, может помочь быстрее получить соглашение, но уступки, принятые под внешним давлением, не всегда складываются в устойчивый долгосрочный порядок. [29] Это не довод против посредничества. Просто краткосрочное прекращение насилия и долговечность соглашения — разные результаты.
После гражданской войны возникает ещё одна проблема — достоверность обязательств. Сторона, складывающая оружие, должна поверить, что противник не воспользуется её уязвимостью завтра. Отсюда интерес к различным формам разделения власти (power-sharing): политической, территориальной, экономической или в сфере безопасности — между бывшими противниками. Исследования Хартцелл и Ходди находят, что соглашения с большим числом таких механизмов в их выборке были связаны с более устойчивым миром. [30] Но у такого дизайна есть цена: институт, созданный для защиты групп, может одновременно законсервировать сами линии разделения и элиты, возникшие из войны.
Поэтому вопрос не звучит как «разделение власти работает или нет». Точнее спросить: какую проблему обязательств оно решает, насколько реально исполняется, не превращает ли временную страховку в постоянную политическую клетку и какие мирные стимулы создаёт после того, как непосредственный страх исчезает.
Здесь же возникает вопрос участия женщин в мирных процессах. Исследование Яны Краузе, Вернера Краузе и Пии Брэнфорс обнаружило устойчивую статистическую связь между соглашениями, подписанными женщинами-делегатами, и большей долговечностью мира; такие соглашения также содержали больше положений о политической реформе и чаще выполнялись. [31] Это серьёзный сигнал, но не эксперимент: женщины не случайным образом оказываются за столом переговоров, и более открытые процессы могут отличаться от закрытых ещё до их участия.
Не стоит превращать популярные проценты о «20%» или «35%» в причинный закон. Сильнее и честнее сказать: содержательное участие женщин устойчиво связано с более качественными и долговечными мирными процессами, вероятные механизмы заслуживают внимания, но точную независимую величину причинного эффекта мы пока не знаем.
Мирное соглашение — не магическая подпись под войной. Это институциональная конструкция, которая должна сделать ненасильственное соблюдение договорённостей рациональнее возвращения к оружию.
Переговоры и посредничество здесь выглядят очевидными инструментами, но оценить их эффективность труднее, чем кажется. Посредников не назначают случайным образом: иногда их зовут именно в самых тяжёлых конфликтах, иногда — когда стороны уже созрели для компромисса. Из-за этого простой вопрос «конфликты с посредничеством заканчиваются успешнее или нет?» легко смешивает эффект метода с тем, какие конфликты вообще получают этот метод.
Исследования Кайла Бердсли (Kyle Beardsley) описывают так называемую дилемму посредничества: активный посредник, обладающий рычагами давления, может помочь быстрее получить соглашение, но уступки, принятые под внешним давлением, не всегда складываются в устойчивый долгосрочный порядок. [29] Это не довод против посредничества. Просто краткосрочное прекращение насилия и долговечность соглашения — разные результаты.
После гражданской войны возникает ещё одна проблема — достоверность обязательств. Сторона, складывающая оружие, должна поверить, что противник не воспользуется её уязвимостью завтра. Отсюда интерес к различным формам разделения власти (power-sharing): политической, территориальной, экономической или в сфере безопасности — между бывшими противниками. Исследования Хартцелл и Ходди находят, что соглашения с большим числом таких механизмов в их выборке были связаны с более устойчивым миром. [30] Но у такого дизайна есть цена: институт, созданный для защиты групп, может одновременно законсервировать сами линии разделения и элиты, возникшие из войны.
Поэтому вопрос не звучит как «разделение власти работает или нет». Точнее спросить: какую проблему обязательств оно решает, насколько реально исполняется, не превращает ли временную страховку в постоянную политическую клетку и какие мирные стимулы создаёт после того, как непосредственный страх исчезает.
Здесь же возникает вопрос участия женщин в мирных процессах. Исследование Яны Краузе, Вернера Краузе и Пии Брэнфорс обнаружило устойчивую статистическую связь между соглашениями, подписанными женщинами-делегатами, и большей долговечностью мира; такие соглашения также содержали больше положений о политической реформе и чаще выполнялись. [31] Это серьёзный сигнал, но не эксперимент: женщины не случайным образом оказываются за столом переговоров, и более открытые процессы могут отличаться от закрытых ещё до их участия.
Не стоит превращать популярные проценты о «20%» или «35%» в причинный закон. Сильнее и честнее сказать: содержательное участие женщин устойчиво связано с более качественными и долговечными мирными процессами, вероятные механизмы заслуживают внимания, но точную независимую величину причинного эффекта мы пока не знаем.
Мирное соглашение — не магическая подпись под войной. Это институциональная конструкция, которая должна сделать ненасильственное соблюдение договорённостей рациональнее возвращения к оружию.
Иногда мир приходится буквально удерживать
Для Peaceful World, который последовательно выступает за ненасилие, особенно важно не обходить стороной данные о миротворческих миссиях ООН. История миротворчества полна провалов, скандалов и трагедий; Руанда и Сребреница стали символами того, что международное присутствие ничего не гарантирует. Но из этих провалов не следует, что миротворчество в целом не работает.
Напротив, сравнительные исследования последних десятилетий довольно последовательно показывают: в определённых гражданских и постконфликтных ситуациях международное миротворческое присутствие снижает риск возобновления войны, а более крупное присутствие вооружённых миротворцев ООН в активных конфликтах связано со снижением боевых потерь. [16,17]
Отсюда следует различие, без которого разговор о мире легко становится романтическим: остановить насилие и построить мир — не одно и то же. Миротворцы могут физически развести вооружённые стороны и снизить число убийств, но их присутствие не создаёт автоматически справедливые институты, доверие или примирение.
Важно и другое: описание эффективности такого инструмента не означает автоматического этического одобрения любого применения силы. Для Peaceful World это разные вопросы. Данные говорят нам, что некоторые механизмы сдерживания могут уменьшать непосредственное насилие. Наша нормативная задача — продолжать искать и развивать способы достигать безопасности с минимально возможным принуждением и вредом.
Иногда первая задача настолько срочна, что без неё для второй просто не остаётся пространства. В таких кризисах последовательность проста и жестока: сначала дать людям выжить и остановить убийства, затем стабилизировать ситуацию, восстанавливать институты и только потом создавать условия для совместной жизни.
Напротив, сравнительные исследования последних десятилетий довольно последовательно показывают: в определённых гражданских и постконфликтных ситуациях международное миротворческое присутствие снижает риск возобновления войны, а более крупное присутствие вооружённых миротворцев ООН в активных конфликтах связано со снижением боевых потерь. [16,17]
Отсюда следует различие, без которого разговор о мире легко становится романтическим: остановить насилие и построить мир — не одно и то же. Миротворцы могут физически развести вооружённые стороны и снизить число убийств, но их присутствие не создаёт автоматически справедливые институты, доверие или примирение.
Важно и другое: описание эффективности такого инструмента не означает автоматического этического одобрения любого применения силы. Для Peaceful World это разные вопросы. Данные говорят нам, что некоторые механизмы сдерживания могут уменьшать непосредственное насилие. Наша нормативная задача — продолжать искать и развивать способы достигать безопасности с минимально возможным принуждением и вредом.
Иногда первая задача настолько срочна, что без неё для второй просто не остаётся пространства. В таких кризисах последовательность проста и жестока: сначала дать людям выжить и остановить убийства, затем стабилизировать ситуацию, восстанавливать институты и только потом создавать условия для совместной жизни.
Ненасилие: моральный выбор и эмпирический вопрос — не одно и то же
Для Peaceful World этот раздел особенно важен. Исследования Эрики Ченовет (Erica Chenoweth) и Марии Стефан (Maria Stephan) сделали знаменитым вывод, что ненасильственные массовые кампании исторически чаще достигали заявленных политических целей, чем вооружённые. [18] В ранних данных разрыв выглядел примерно двукратным — отсюда и выросла популярная формула, что ненасилие «в два раза эффективнее». Дальнейшая история оказалась сложнее.
Обновлённый набор NAVCO 2.1 включает почти четыреста массовых ненасильственных и вооружённых кампаний 1945–2013 годов. Он подтверждает, что успешность ненасильственных кампаний снижалась с начала XXI века, что в них участвовало больше людей и что их человеческая цена на душу населения была существенно ниже. [18]
Появилась и серьёзная методологическая критика сильного причинного вывода. Репликационный анализ Кристофа Дворшака (Christoph Dworschak) показывает, что знаменитое преимущество ненасильственных кампаний чувствительно к пропущенным неуспешным случаям, выбору статистической модели и неучтённым факторам. Автор не утверждает, что насилие эффективнее; он показывает, что исходная сравнительная доказательная база менее окончательна, чем её часто представляют. [19]
Из этого не следует, что первоначальные исследования были бесполезны. Следует только отказаться от превращения статистического наблюдения в закон природы.
Нельзя честно обещать: «ненасилие всегда эффективнее». Тем более нельзя обещать, что знаменитый порог в три с половиной процента населения гарантирует победу движения.
Но есть другое преимущество, значительно менее спорное: ненасильственные кампании несут гораздо меньшую непосредственную человеческую цену, чем вооружённые кампании. [18]
Этическое основание ненасилия и эмпирическое утверждение о его стратегической эффективности — это разные аргументы. Они могут поддерживать друг друга, но не должны маскироваться друг под друга. Ненасилию не нужен миф о гарантированной победе, чтобы иметь моральную силу.
Обновлённый набор NAVCO 2.1 включает почти четыреста массовых ненасильственных и вооружённых кампаний 1945–2013 годов. Он подтверждает, что успешность ненасильственных кампаний снижалась с начала XXI века, что в них участвовало больше людей и что их человеческая цена на душу населения была существенно ниже. [18]
Появилась и серьёзная методологическая критика сильного причинного вывода. Репликационный анализ Кристофа Дворшака (Christoph Dworschak) показывает, что знаменитое преимущество ненасильственных кампаний чувствительно к пропущенным неуспешным случаям, выбору статистической модели и неучтённым факторам. Автор не утверждает, что насилие эффективнее; он показывает, что исходная сравнительная доказательная база менее окончательна, чем её часто представляют. [19]
Из этого не следует, что первоначальные исследования были бесполезны. Следует только отказаться от превращения статистического наблюдения в закон природы.
Нельзя честно обещать: «ненасилие всегда эффективнее». Тем более нельзя обещать, что знаменитый порог в три с половиной процента населения гарантирует победу движения.
Но есть другое преимущество, значительно менее спорное: ненасильственные кампании несут гораздо меньшую непосредственную человеческую цену, чем вооружённые кампании. [18]
Этическое основание ненасилия и эмпирическое утверждение о его стратегической эффективности — это разные аргументы. Они могут поддерживать друг друга, но не должны маскироваться друг под друга. Ненасилию не нужен миф о гарантированной победе, чтобы иметь моральную силу.
Даже хорошие мирные идеи могут причинять вред
Слова вроде «примирение», «диалог» и «исцеление» обычно вызывают положительную реакцию, но наука о мире не может оценивать вмешательство по красоте его названия. Один из самых сильных примеров — рандомизированное исследование программы примирения Fambul Tok в Сьерра-Леоне после гражданской войны.
В 200 деревнях исследователи проследили последствия общественных форумов, где жертвы рассказывали о пережитом, а бывшие участники насилия признавали совершённое и просили прощения. Программа увеличила прощение, социальные связи и вклад в общественные блага. Одновременно она ухудшила психологическое состояние: выросли показатели депрессии, тревоги и посттравматического стресса. Часть положительных и отрицательных эффектов сохранялась и при более позднем измерении. [20]
Одна и та же программа одновременно помогала сообществу и причиняла дополнительную боль некоторым людям.
Это не означает, что примирение плохо. Это означает нечто гораздо более важное: доброе намерение не гарантирует хороший результат. Миротворческая программа должна оцениваться не по тому, насколько красиво звучит её миссия, а по тому, что происходит с реальными людьми.
Для сферы мира это особенно важная культура мышления. Здесь благородная цель слишком легко становится защитой от критики. Но если метод причиняет вред, слово «мир» в его названии не должно давать ему иммунитета.
В 200 деревнях исследователи проследили последствия общественных форумов, где жертвы рассказывали о пережитом, а бывшие участники насилия признавали совершённое и просили прощения. Программа увеличила прощение, социальные связи и вклад в общественные блага. Одновременно она ухудшила психологическое состояние: выросли показатели депрессии, тревоги и посттравматического стресса. Часть положительных и отрицательных эффектов сохранялась и при более позднем измерении. [20]
Одна и та же программа одновременно помогала сообществу и причиняла дополнительную боль некоторым людям.
Это не означает, что примирение плохо. Это означает нечто гораздо более важное: доброе намерение не гарантирует хороший результат. Миротворческая программа должна оцениваться не по тому, насколько красиво звучит её миссия, а по тому, что происходит с реальными людьми.
Для сферы мира это особенно важная культура мышления. Здесь благородная цель слишком легко становится защитой от критики. Но если метод причиняет вред, слово «мир» в его названии не должно давать ему иммунитета.
Слова действительно могут приближать насилие
Разговор о пропаганде часто строится вокруг образа «промывания мозгов»: человеку сообщили ложь, он поверил — и стал агрессивным. Реальность может быть гораздо сложнее и опаснее.
Классическое исследование Дэвида Янагизава-Дротта (David Yanagizawa-Drott) использовало особенности рельефа Руанды, из-за которых деревни различались по качеству приёма сигнала радиостанции RTLM (Radio Télévision Libre des Mille Collines) во время геноцида 1994 года. Это позволило приблизиться к причинной оценке воздействия радиопропаганды. Исследование обнаружило существенное влияние вещания на участие в насилии и заметное распространение эффекта через соседние сообщества. По оценке автора, воздействие станции могло добавить около пятидесяти тысяч участников — примерно десятую часть общего участия в геноцидальном насилии в используемых данных. [21]
Особенно интересен механизм: радио не только убеждало отдельных людей, но и помогало координировать действия, создавать ощущение массовой поддержки и формировать новую социальную норму — насилие не просто разрешено, его ожидают.
Человек может участвовать в насилии не только потому, что искренне ненавидит жертву. Он может видеть вокруг себя мир, в котором все сигналы говорят: «так делают другие», «так поступают свои», «это одобряется властью», «отказ опасен».
В этом смысле культура насилия существует не только в голове отдельного человека. Она существует между людьми — в ожиданиях, нормах и системах координации.
Но и здесь нельзя перепрыгивать через данные. Из Руанды нельзя вывести универсальную формулу «дезинформация вызывает войны» и тем более нельзя сказать: «если научить всех проверять факты, войны исчезнут». Между ложным постом в социальной сети и организованным массовым убийством лежит огромный причинный путь. Информационная среда имеет значение, но она — только одна часть системы.
Классическое исследование Дэвида Янагизава-Дротта (David Yanagizawa-Drott) использовало особенности рельефа Руанды, из-за которых деревни различались по качеству приёма сигнала радиостанции RTLM (Radio Télévision Libre des Mille Collines) во время геноцида 1994 года. Это позволило приблизиться к причинной оценке воздействия радиопропаганды. Исследование обнаружило существенное влияние вещания на участие в насилии и заметное распространение эффекта через соседние сообщества. По оценке автора, воздействие станции могло добавить около пятидесяти тысяч участников — примерно десятую часть общего участия в геноцидальном насилии в используемых данных. [21]
Особенно интересен механизм: радио не только убеждало отдельных людей, но и помогало координировать действия, создавать ощущение массовой поддержки и формировать новую социальную норму — насилие не просто разрешено, его ожидают.
Человек может участвовать в насилии не только потому, что искренне ненавидит жертву. Он может видеть вокруг себя мир, в котором все сигналы говорят: «так делают другие», «так поступают свои», «это одобряется властью», «отказ опасен».
В этом смысле культура насилия существует не только в голове отдельного человека. Она существует между людьми — в ожиданиях, нормах и системах координации.
Но и здесь нельзя перепрыгивать через данные. Из Руанды нельзя вывести универсальную формулу «дезинформация вызывает войны» и тем более нельзя сказать: «если научить всех проверять факты, войны исчезнут». Между ложным постом в социальной сети и организованным массовым убийством лежит огромный причинный путь. Информационная среда имеет значение, но она — только одна часть системы.
Как понять, становимся ли мы мирнее?
Если мир — система, его нельзя честно измерять одной цифрой. Можно сократить число межгосударственных войн и одновременно иметь высокий уровень убийств, домашнего насилия или репрессий. Можно добиться прекращения огня и через три года получить новый виток гражданской войны. Можно улучшить опросные показатели доверия и не изменить реальное поведение.
Первый слой измерения — прямое насилие: убийства, нападения, военные смерти, насилие над детьми и партнёрами, то, как часто гражданские становятся жертвами. Этот слой нельзя считать «слишком узким»: именно здесь речь идёт о человеческих жизнях. Например, глобальные оценки ВОЗ по-прежнему показывают, что почти каждая третья женщина переживает физическое или сексуальное насилие соответствующих категорий в течение жизни. [2] Общество без войны, но с массовым насилием дома, трудно назвать полностью мирным.
Второй слой — устойчивость. Важно не только закончился ли вооружённый конфликт, но и возвращается ли он; выполняются ли соглашения; сохраняются ли ненасильственные каналы решения споров после ухода посредников или миротворцев.
Третий слой — институциональные риски: систематическое политическое исключение, неравная безопасность групп, отсутствие подотчётности, неспособность суда или государства разрешать конфликты без произвола. Это уже ближе к тому, что традиция позитивного мира пытается описывать в более широком виде. Но здесь особенно важно не путать индикатор риска с доказанным причинным рычагом.
Четвёртый слой — отношения и нормы: доверие, предубеждения, готовность сотрудничать через групповые границы, восприятие допустимости насилия. Эти показатели полезны, но это промежуточные результаты. Улучшение анкеты после тренинга ещё не значит, что через год человек поведёт себя иначе в реальном конфликте.
Для любой программы мира полезно задавать пять почти скучных вопросов: какой конкретный результат мы хотели изменить; каким он был до вмешательства; что произошло после него; что произошло бы без вмешательства; и появились ли побочные эффекты. Именно такой язык защищает сферу мира от благородной, но опасной привычки считать хорошее намерение доказательством результата.
Если мы не умеем определить, что значит «стало лучше», мы почти неизбежно начнём измерять собственную убеждённость вместо мира.
Первый слой измерения — прямое насилие: убийства, нападения, военные смерти, насилие над детьми и партнёрами, то, как часто гражданские становятся жертвами. Этот слой нельзя считать «слишком узким»: именно здесь речь идёт о человеческих жизнях. Например, глобальные оценки ВОЗ по-прежнему показывают, что почти каждая третья женщина переживает физическое или сексуальное насилие соответствующих категорий в течение жизни. [2] Общество без войны, но с массовым насилием дома, трудно назвать полностью мирным.
Второй слой — устойчивость. Важно не только закончился ли вооружённый конфликт, но и возвращается ли он; выполняются ли соглашения; сохраняются ли ненасильственные каналы решения споров после ухода посредников или миротворцев.
Третий слой — институциональные риски: систематическое политическое исключение, неравная безопасность групп, отсутствие подотчётности, неспособность суда или государства разрешать конфликты без произвола. Это уже ближе к тому, что традиция позитивного мира пытается описывать в более широком виде. Но здесь особенно важно не путать индикатор риска с доказанным причинным рычагом.
Четвёртый слой — отношения и нормы: доверие, предубеждения, готовность сотрудничать через групповые границы, восприятие допустимости насилия. Эти показатели полезны, но это промежуточные результаты. Улучшение анкеты после тренинга ещё не значит, что через год человек поведёт себя иначе в реальном конфликте.
Для любой программы мира полезно задавать пять почти скучных вопросов: какой конкретный результат мы хотели изменить; каким он был до вмешательства; что произошло после него; что произошло бы без вмешательства; и появились ли побочные эффекты. Именно такой язык защищает сферу мира от благородной, но опасной привычки считать хорошее намерение доказательством результата.
Если мы не умеем определить, что значит «стало лучше», мы почти неизбежно начнём измерять собственную убеждённость вместо мира.
Почему хорошие идеи не работают автоматически
Одна из самых устойчивых ошибок в разговорах о мире — превращать полезный фактор в универсальный автоматизм. Если образование помогает некоторым детям, из этого делают вывод, будто больше образования автоматически означает меньше войн. Если контакт уменьшает предубеждения, кажется, что достаточно посадить противников за один стол. Если экономика растёт, конфликт будто должен исчезнуть. Если государство сильнее, общество якобы становится безопаснее. Данные обычно сложнее.
Образование может укреплять навыки сотрудничества — и одновременно воспроизводить исключение, враждебные исторические нарративы и неравенство. Контакт может разрушать стереотип — и отрицательный контакт способен укрепить его. Социальная сплочённость внутри сообщества полезна для взаимопомощи — но очень сплочённая группа может быть столь же дружно враждебна к тем, кого считает чужими. Поэтому правильный вопрос звучит не «полезна ли эта вещь вообще?», а «какой механизм, для кого, в каком контексте и какой проверяемый результат она меняет?» [10–13, 22, 33, 36]
Экономика даёт похожий урок. Бедность и небезопасность важны, но современные обзоры исследований локальных экономических шоков и конфликтов показывают очень неоднородную картину и признаки публикационного смещения. После статистических поправок некоторые ожидаемые связи исчезают или сохраняются только для отдельных типов шоков и отраслей. [32] Это не означает, что благосостояние не важно. Формула «повысим доход — получим мир» просто слишком груба для реальности.
С государством та же проблема. Способность поддерживать порядок снижает пространство для некоторых видов насилия, но без ограничений она может стать способностью к репрессии. Поэтому тезис «сильное государство создаёт мир» недостаточен. Нам снова нужны те же три качества: дееспособность, подотчётность и включённость. Государство должно уметь защищать правила — и быть связано правилами само.
Даже мирный процесс нельзя оценивать по наличию правильных слов. «Диалог», «примирение», «инклюзивность», «образование», «социальная сплочённость» — это названия направлений, а не сертификаты эффективности. Каждое из них может содержать очень разные программы, качество реализации, стимулы и побочные эффекты.
В доказательном миростроительстве нет священных методов. Есть гипотезы, механизмы, контекст и последствия. Хорошая идея заслуживает проверки именно потому, что она хорошая.
Образование может укреплять навыки сотрудничества — и одновременно воспроизводить исключение, враждебные исторические нарративы и неравенство. Контакт может разрушать стереотип — и отрицательный контакт способен укрепить его. Социальная сплочённость внутри сообщества полезна для взаимопомощи — но очень сплочённая группа может быть столь же дружно враждебна к тем, кого считает чужими. Поэтому правильный вопрос звучит не «полезна ли эта вещь вообще?», а «какой механизм, для кого, в каком контексте и какой проверяемый результат она меняет?» [10–13, 22, 33, 36]
Экономика даёт похожий урок. Бедность и небезопасность важны, но современные обзоры исследований локальных экономических шоков и конфликтов показывают очень неоднородную картину и признаки публикационного смещения. После статистических поправок некоторые ожидаемые связи исчезают или сохраняются только для отдельных типов шоков и отраслей. [32] Это не означает, что благосостояние не важно. Формула «повысим доход — получим мир» просто слишком груба для реальности.
С государством та же проблема. Способность поддерживать порядок снижает пространство для некоторых видов насилия, но без ограничений она может стать способностью к репрессии. Поэтому тезис «сильное государство создаёт мир» недостаточен. Нам снова нужны те же три качества: дееспособность, подотчётность и включённость. Государство должно уметь защищать правила — и быть связано правилами само.
Даже мирный процесс нельзя оценивать по наличию правильных слов. «Диалог», «примирение», «инклюзивность», «образование», «социальная сплочённость» — это названия направлений, а не сертификаты эффективности. Каждое из них может содержать очень разные программы, качество реализации, стимулы и побочные эффекты.
В доказательном миростроительстве нет священных методов. Есть гипотезы, механизмы, контекст и последствия. Хорошая идея заслуживает проверки именно потому, что она хорошая.
И всё-таки: что может сделать один человек?
После всего сказанного возникает естественный вопрос: если мир зависит от политических институтов, школ, семей, полиции, экономических структур, международных организаций, переговоров и исторического контекста, что вообще может сделать один человек? Ответ должен быть одновременно скромным и практичным: не всё зависит от тебя, но кое-что зависит.
Начать можно там, где влияние действительно есть: в семье, отношениях, работе, школе, сообществе. Способность справляться с конфликтом без унижения, угрозы и дегуманизации — не мелочь. Она не заменит институты, но меняет ту часть среды, за которую человек отвечает сам.
Для Peaceful World круг ненасилия не заканчивается отношениями между людьми. Его можно расширять и на других чувствующих существ — замечать их страдание и по возможности уменьшать собственное участие в практиках, которые его причиняют. Исследования не позволяют утверждать, что более бережное отношение к животным автоматически делает человека менее насильственным к людям. Но они указывают на связи между жестокостью к животным и межличностным насилием, а также на пересекающиеся психологические процессы, связанные с доминированием, иерархией и тем, кому мы признаём моральную значимость. Поэтому расширение моральной заботы за пределы собственной группы — и даже собственного вида — можно рассматривать как ещё одно направление практики ненасилия.
Можно учиться отличать конфликт от врага. Несогласие не требует превращать другого человека в моральное чудовище.
Качественный контакт через границы групп тоже имеет смысл — не как туристическое знакомство с «другими», а как реальное сотрудничество, общие задачи и отношения, достаточно долгие, чтобы карикатура уступила место человеку.
Не менее важно отказываться от языка, который нормализует насилие и дегуманизацию. Мы не контролируем информационную среду целиком, но можем не добавлять в неё ещё один сигнал о том, что унижение и подстрекательство допустимы.
Поддержка тоже имеет значение. Можно направлять деньги, время и профессиональные навыки организациям, программам и институтам, которые уменьшают измеримое насилие, а не только хорошо рассказывают о намерениях.
И здесь полезен ещё один вид личного участия — выбирать, что поддерживать, не только сердцем, но и головой. У любой программы можно спросить: какое насилие она пытается уменьшить? Есть ли данные, что метод меняет именно этот результат? Сравнивали ли его с альтернативой? Ищут ли организаторы возможный вред? Публикуют ли неудачи? Такой донорский, волонтёрский или гражданский скептицизм — не холодность. Это уважение к людям, ради которых программа существует.
Личное действие особенно весомо, когда соединяется с коллективными механизмами: голосованием, профессиональной ответственностью, поддержкой независимых институтов, мирных гражданских движений, образовательных программ и организаций, готовых измерять собственный эффект. Один человек редко может «создать мир» в одиночку, но он может усиливать или ослаблять системы, от которых зависит вероятность насилия.
Можно участвовать в ненасильственных гражданских механизмах. Можно требовать от государства не только силы, но и подотчётности. Не только порядка, но и справедливых процедур. Не только безопасности собственной группы, но и безопасности людей, с которыми мы не согласны.
И, возможно, самое важное — перестать мыслить о мире исключительно как о чувствах. Мир начинается в личной сфере, но ею не ограничивается: никакое количество индивидуальной доброты не заменит работающий суд, а никакой суд не заменит способность видеть в другом человека. Ни один курс по эмпатии сам по себе не остановит вооружённое столкновение, но и одна миротворческая миссия не научит будущие поколения обходиться без насилия. Разные уровни нужны друг другу.
Начать можно там, где влияние действительно есть: в семье, отношениях, работе, школе, сообществе. Способность справляться с конфликтом без унижения, угрозы и дегуманизации — не мелочь. Она не заменит институты, но меняет ту часть среды, за которую человек отвечает сам.
Для Peaceful World круг ненасилия не заканчивается отношениями между людьми. Его можно расширять и на других чувствующих существ — замечать их страдание и по возможности уменьшать собственное участие в практиках, которые его причиняют. Исследования не позволяют утверждать, что более бережное отношение к животным автоматически делает человека менее насильственным к людям. Но они указывают на связи между жестокостью к животным и межличностным насилием, а также на пересекающиеся психологические процессы, связанные с доминированием, иерархией и тем, кому мы признаём моральную значимость. Поэтому расширение моральной заботы за пределы собственной группы — и даже собственного вида — можно рассматривать как ещё одно направление практики ненасилия.
Можно учиться отличать конфликт от врага. Несогласие не требует превращать другого человека в моральное чудовище.
Качественный контакт через границы групп тоже имеет смысл — не как туристическое знакомство с «другими», а как реальное сотрудничество, общие задачи и отношения, достаточно долгие, чтобы карикатура уступила место человеку.
Не менее важно отказываться от языка, который нормализует насилие и дегуманизацию. Мы не контролируем информационную среду целиком, но можем не добавлять в неё ещё один сигнал о том, что унижение и подстрекательство допустимы.
Поддержка тоже имеет значение. Можно направлять деньги, время и профессиональные навыки организациям, программам и институтам, которые уменьшают измеримое насилие, а не только хорошо рассказывают о намерениях.
И здесь полезен ещё один вид личного участия — выбирать, что поддерживать, не только сердцем, но и головой. У любой программы можно спросить: какое насилие она пытается уменьшить? Есть ли данные, что метод меняет именно этот результат? Сравнивали ли его с альтернативой? Ищут ли организаторы возможный вред? Публикуют ли неудачи? Такой донорский, волонтёрский или гражданский скептицизм — не холодность. Это уважение к людям, ради которых программа существует.
Личное действие особенно весомо, когда соединяется с коллективными механизмами: голосованием, профессиональной ответственностью, поддержкой независимых институтов, мирных гражданских движений, образовательных программ и организаций, готовых измерять собственный эффект. Один человек редко может «создать мир» в одиночку, но он может усиливать или ослаблять системы, от которых зависит вероятность насилия.
Можно участвовать в ненасильственных гражданских механизмах. Можно требовать от государства не только силы, но и подотчётности. Не только порядка, но и справедливых процедур. Не только безопасности собственной группы, но и безопасности людей, с которыми мы не согласны.
И, возможно, самое важное — перестать мыслить о мире исключительно как о чувствах. Мир начинается в личной сфере, но ею не ограничивается: никакое количество индивидуальной доброты не заменит работающий суд, а никакой суд не заменит способность видеть в другом человека. Ни один курс по эмпатии сам по себе не остановит вооружённое столкновение, но и одна миротворческая миссия не научит будущие поколения обходиться без насилия. Разные уровни нужны друг другу.
Частые вопросы
Человеческая биология делает агрессию возможной, но современные данные не поддерживают идею, что война генетически запрограммирована или что определённый уровень насилия неизбежен. Люди обладают способностями и к агрессии, и к сотрудничеству; социальная среда, институты и обстоятельства сильно меняют вероятность их проявления. [3, 4]
Некоторые образовательные программы хорошо меняют непосредственные результаты: социально-эмоциональные навыки, поведение, школьную агрессию, доверие и отдельные межгрупповые отношения. [7–10] Но данных недостаточно, чтобы утверждать, что мирное образование само по себе предотвращает войны. Его разумно рассматривать как один слой системы, а не как замену институтам, безопасности и политической включённости.
Нет. Хорошо организованный позитивный контакт часто снижает предубеждения, особенно когда люди сотрудничают и взаимодействуют не эпизодически. [11–13, 33] Но улучшение может распространяться только на конкретных людей и ситуации, а негативный контакт — усиливать старые стереотипы. Диалог помогает, но не отменяет неравенство власти, угрозы и институциональную дискриминацию.
Исторические данные показывают, что ненасильственные массовые кампании часто добивались впечатляющих результатов и имели значительно меньшую непосредственную человеческую цену. [18] Но точный размер их причинного преимущества оспаривается. [19] Кроме того, успешность ненасильственных кампаний в XXI веке снизилась. [18] Поэтому «ненасилие всегда побеждает» — миф; этический аргумент за ненасилие не нуждается в таком обещании.
Ни один фактор не работает в одиночку. В обществах, где насилия меньше, обычно есть ненасильственные каналы разрешения споров, работающие и подотчётные институты, меньший уровень политического исключения, профилактика отдельных форм насилия и нормы, которые не поощряют дегуманизацию. Доказательства для каждого элемента имеют разную силу, поэтому корректнее говорить о системе взаимодополняющих механизмов, а не об одной «главной причине».
Снижать насилие и дегуманизацию в собственной сфере влияния; учиться справляться с конфликтом, не превращая оппонента во врага; строить качественные отношения через групповые границы; не участвовать в нормализации подстрекательства; поддерживать доказательные программы и подотчётные институты; пользоваться ненасильственными гражданскими каналами. Личная власть ограничена, но она не равна нулю — особенно когда соединяется с действиями других людей и институтов.
Чего мы пока не знаем
Интеллектуальная честность требует оставить место не только для выводов, но и для незнания. Мы пока не знаем, как далеко эффекты мирного образования распространяются за пределы школы. Не знаем, сохраняются ли многие из них через десять или двадцать лет. Не знаем, насколько устойчиво межгрупповой контакт меняет отношения целых обществ, а не только непосредственных участников. И не знаем, существует ли универсальный дизайн политических институтов для разделённых обществ.
Мы также не можем точно назвать независимый причинный эффект участия женщин в мирных переговорах, хотя связь с качеством и долговечностью соглашений выглядит многообещающе. Не знаем, насколько историческое преимущество ненасильственных кампаний сохранится в эпоху цифрового наблюдения, точечных репрессий и адаптирующихся авторитарных систем. Не располагаем и универсальным способом создавать общественное доверие. Прежде всего, мы не знаем набора действий, который гарантированно превращает насильственное общество в мирное.
Это может показаться разочаровывающим, но научное незнание лучше уверенной выдумки. Мы не обязаны иметь готовый ответ на всё, чтобы делать то, что уже умеем делать лучше.
Мы также не можем точно назвать независимый причинный эффект участия женщин в мирных переговорах, хотя связь с качеством и долговечностью соглашений выглядит многообещающе. Не знаем, насколько историческое преимущество ненасильственных кампаний сохранится в эпоху цифрового наблюдения, точечных репрессий и адаптирующихся авторитарных систем. Не располагаем и универсальным способом создавать общественное доверие. Прежде всего, мы не знаем набора действий, который гарантированно превращает насильственное общество в мирное.
Это может показаться разочаровывающим, но научное незнание лучше уверенной выдумки. Мы не обязаны иметь готовый ответ на всё, чтобы делать то, что уже умеем делать лучше.
Так возможен ли более мирный мир?
Наука не даёт нам основания обещать, что человечество однажды окончательно победит насилие: история слишком непредсказуема, а последние годы напоминают, насколько быстро общества и международная система могут возвращаться к войне и резкой эскалации насилия. [1] Но у нас нет оснований и для противоположного обещания — обещания вечной войны.
Мы уже знаем достаточно, чтобы отвергнуть беспомощность. На разных уровнях существуют вмешательства, которые реально уменьшают отдельные формы насилия или снижают риск его возвращения. [5–10, 14–18, 24–28] Одновременно часть красивых идей работает слабее, чем хотелось бы. Диалога иногда недостаточно. Образовательные эффекты не всегда выходят за пределы класса. Примирение может причинять боль. А в остром конфликте насилие порой сначала приходится физически остановить, прежде чем появляется пространство для более глубокой работы.
Именно поэтому общество не становится мирнее благодаря одной идеологии, одному курсу, одной международной организации или одной доброй привычке. Мир — это система. В ней ребёнок реже учится решать проблемы силой. Чужая группа реже превращается в безликий образ врага. Политическое поражение не лишает людей достоинства и безопасности. Государство связано правилами. У групп остаются ненасильственные способы защищать свои интересы. Пропаганда не получает монополии на определение того, кого можно считать человеком. Войны умеют предотвращать, а если не удалось — ограничивать и останавливать. И даже самые благородные программы обязаны отвечать на простой вопрос: они действительно уменьшают страдание — или нам только хочется в это верить?
Мир — не финальное состояние, которое человечество однажды достигнет и положит на полку. Он больше похож на способность людей, сообществ и институтов справляться с неизбежными конфликтами с меньшей вероятностью насилия — способность, которую можно развивать, измерять, терять и снова восстанавливать.
Вопрос «можно ли сделать мир более мирным?» имеет осторожный, но вполне реальный ответ: да. Не потому, что история обязательно движется туда. Не потому, что человек от природы добр. И не потому, что существует одна технология, которая однажды всё исправит. Причина прозаичнее: насилие — не константа, и мы уже знаем несколько способов менять вероятность его возникновения. Не мгновенно, не идеально и не навсегда — но достаточно, чтобы работа имела смысл. Сделать мир более мирным — не значит однажды достичь утопии. Это направление, в котором можно систематически уменьшать вероятность насилия: человек за человеком, сообщество за сообществом, поколение за поколением.
Мирный Мир — мирными методами.
Peace Education — for Everyone.
Мы уже знаем достаточно, чтобы отвергнуть беспомощность. На разных уровнях существуют вмешательства, которые реально уменьшают отдельные формы насилия или снижают риск его возвращения. [5–10, 14–18, 24–28] Одновременно часть красивых идей работает слабее, чем хотелось бы. Диалога иногда недостаточно. Образовательные эффекты не всегда выходят за пределы класса. Примирение может причинять боль. А в остром конфликте насилие порой сначала приходится физически остановить, прежде чем появляется пространство для более глубокой работы.
Именно поэтому общество не становится мирнее благодаря одной идеологии, одному курсу, одной международной организации или одной доброй привычке. Мир — это система. В ней ребёнок реже учится решать проблемы силой. Чужая группа реже превращается в безликий образ врага. Политическое поражение не лишает людей достоинства и безопасности. Государство связано правилами. У групп остаются ненасильственные способы защищать свои интересы. Пропаганда не получает монополии на определение того, кого можно считать человеком. Войны умеют предотвращать, а если не удалось — ограничивать и останавливать. И даже самые благородные программы обязаны отвечать на простой вопрос: они действительно уменьшают страдание — или нам только хочется в это верить?
Мир — не финальное состояние, которое человечество однажды достигнет и положит на полку. Он больше похож на способность людей, сообществ и институтов справляться с неизбежными конфликтами с меньшей вероятностью насилия — способность, которую можно развивать, измерять, терять и снова восстанавливать.
Вопрос «можно ли сделать мир более мирным?» имеет осторожный, но вполне реальный ответ: да. Не потому, что история обязательно движется туда. Не потому, что человек от природы добр. И не потому, что существует одна технология, которая однажды всё исправит. Причина прозаичнее: насилие — не константа, и мы уже знаем несколько способов менять вероятность его возникновения. Не мгновенно, не идеально и не навсегда — но достаточно, чтобы работа имела смысл. Сделать мир более мирным — не значит однажды достичь утопии. Это направление, в котором можно систематически уменьшать вероятность насилия: человек за человеком, сообщество за сообществом, поколение за поколением.
Мирный Мир — мирными методами.
Peace Education — for Everyone.
Источники и примечания
1. Uppsala Conflict Data Program (2026). UCDP: record number of conflicts between states. Данные за 2025 год. Источник
2. World Health Organization (2026). Violence against women — fact sheet; глобальные оценки распространённости насилия. Источник
3. UNESCO. The Seville Statement on Violence: Preparing the Ground for the Construction of Peace. UNESCO dissemination edition. Источник
4. Gat, A. (2019). Is War in Our Nature? What Is Right and What Is Wrong about the Seville Statement on Violence. Human Nature. Источник
5. Fitton, L., Yu, R., & Fazel, S. (2020). Childhood Maltreatment and Violent Outcomes: A Systematic Review and Meta-Analysis of Prospective Studies. Trauma, Violence, & Abuse. Источник
6. World Health Organization (2023). WHO guidelines on parenting interventions to prevent maltreatment and enhance parent–child relationships with children aged 0–17 years. Источник
7. Durlak, J. A. et al. (2011). The Impact of Enhancing Students’ Social and Emotional Learning: A Meta-Analysis of School-Based Universal Interventions. Child Development. Источник
8. Cipriano, C. et al. (2023). The state of evidence for social and emotional learning: A contemporary meta-analysis of universal school-based SEL interventions. Child Development. Источник
9. Alan, S., Baysan, C., Gumren, M., & Kubilay, E. (2021). Building Social Cohesion in Ethnically Mixed Schools: An Intervention on Perspective Taking. The Quarterly Journal of Economics. Источник
10. Sonnenfeld, A. et al. (2021). Strengthening intergroup social cohesion in fragile situations. 3ie Systematic Review 46. Источник
11. Pettigrew, T. F., & Tropp, L. R. (2006). A Meta-Analytic Test of Intergroup Contact Theory. Journal of Personality and Social Psychology. Источник
12. Paluck, E. L., Green, S. A., & Green, D. P. (2019). The contact hypothesis re-evaluated. Behavioural Public Policy. Источник
13. Mousa, S. (2020). Building social cohesion between Christians and Muslims through soccer in post-ISIS Iraq. Science. Источник
14. Cederman, L.-E., Wimmer, A., & Min, B. (2010). Why Do Ethnic Groups Rebel? New Data and Analysis. World Politics. Источник
15. Cederman, L.-E., Weidmann, N. B., & Gleditsch, K. S. (2011). Horizontal Inequalities and Ethnonationalist Civil War: A Global Comparison. American Political Science Review. Источник
16. Fortna, V. P. (2008). Does Peacekeeping Work? Shaping Belligerents’ Choices after Civil War. Princeton University Press. Источник
17. Hultman, L., Kathman, J., & Shannon, M. (2014). Beyond Keeping Peace: United Nations Effectiveness in the Midst of Fighting. American Political Science Review. Источник
18. Chenoweth, E., & Shay, C. W. (2022). Updating nonviolent campaigns: Introducing NAVCO 2.1. Journal of Peace Research. Источник
19. Dworschak, C. (2023). Civil resistance in the streetlight: replicating and assessing evidence on nonviolent effectiveness. Comparative Politics. Источник
20. Cilliers, J., Dube, O., & Siddiqi, B. (2016). Reconciling after civil conflict increases social capital but decreases individual well-being. Science. Источник
21. Yanagizawa-Drott, D. (2014). Propaganda and Conflict: Evidence from the Rwandan Genocide. The Quarterly Journal of Economics. Источник
22. Paolini, S. et al. (2024). Negativity Bias in Intergroup Contact: Meta-Analytical Evidence That Bad Is Stronger Than Good. Psychological Bulletin. Источник
23. Galtung, J. (1969). Violence, Peace, and Peace Research. Journal of Peace Research, 6(3), 167–191. Источник
24. Braga, A. A., Turchan, B. S., Papachristos, A. V., & Hureau, D. M. (2019). Hot spots policing and crime reduction: an update of an ongoing systematic review and meta-analysis. Journal of Experimental Criminology, 15, 289–311. Источник
25. Braga, A. A., Weisburd, D., & Turchan, B. (2019). Focused deterrence strategies effects on crime: A systematic review. Campbell Systematic Reviews, 15, e1051. Источник
26. Wagenaar, A. C., Tobler, A. L., & Komro, K. A. (2010). Effects of Alcohol Tax and Price Policies on Morbidity and Mortality: A Systematic Review. American Journal of Public Health, 100(11), 2270–2278. Источник
27. Mazerolle, L., Bennett, S., Davis, J., Sargeant, E., & Manning, M. (2013). Legitimacy in Policing: A Systematic Review. Campbell Systematic Reviews, 9, i–147. Источник
28. Sherman, L. W. et al. (2015). Twelve experiments in restorative justice: the Jerry Lee program of randomized trials of restorative justice conferences. Journal of Experimental Criminology, 11, 501–540. Источник
29. Beardsley, K. (2011). The Mediation Dilemma. Cornell University Press. Источник
30. Hartzell, C., & Hoddie, M. (2003). Institutionalizing Peace: Power Sharing and Post-Civil War Conflict Management. American Journal of Political Science, 47(2), 318–332. Источник
31. Krause, J., Krause, W., & Bränfors, P. (2018). Women’s Participation in Peace Negotiations and the Durability of Peace. International Interactions, 44(6), 985–1016. Источник
32. Laville, C., & Mandon, P. (2025). Internal conflicts and shocks: A narrative meta-analysis. Journal of Peace Research, 62(4), 1159–1175. Источник
33. Friehs, M.-T. et al. (2026). A comparative multi-method re-analysis of the longitudinal evidence for causal intergroup contact effects on attitudes. Communications Psychology. Источник
34. Alsina, E., Browne, J. L., Gielkens, D., Noorman, M. A. J., & de Wit, J. B. F. (2024). Interventions to Prevent Intimate Partner Violence: A Systematic Review and Meta-Analysis. Violence Against Women, 30(3–4), 953–980. Источник
35. Piolanti, A., & Foran, H. M. (2022). Efficacy of Interventions to Prevent Physical and Sexual Dating Violence Among Adolescents: A Systematic Review and Meta-analysis. JAMA Pediatrics, 176(2), 142–149. Источник
36. Bush, K. D., & Saltarelli, D. (Eds.). (2000). The Two Faces of Education in Ethnic Conflict: Towards a Peacebuilding Education for Children. UNICEF Innocenti Research Centre. Источник
Примечание о терминах
В статье используются русские термины «позитивный мир» для positive peace и «негативный мир» для negative peace. Слово «негативный» означает, что мир определяется через отсутствие прямого насилия; оно не говорит, будто такое состояние плохо или лишено нравственной ценности. Термин «структурное насилие» применяется ограниченно — к устойчивому и предотвратимому вреду, который систематически возникает из-за устройства институтов, при условии, что показан конкретный механизм, а не только выражено общее моральное возмущение.
Термин «омнипарциальность» используется здесь для обозначения простого принципа: каждый человек имеет равную нравственную ценность, а действия всех сторон оцениваются по одним критериям. Это не нейтралитет, не деление вины поровну и не отказ от точной ответственности. Напротив, единый стандарт позволяет называть агрессию агрессией и одновременно проверять средства «своей» стороны.
Термин «омнипарциальность» используется здесь для обозначения простого принципа: каждый человек имеет равную нравственную ценность, а действия всех сторон оцениваются по одним критериям. Это не нейтралитет, не деление вины поровну и не отказ от точной ответственности. Напротив, единый стандарт позволяет называть агрессию агрессией и одновременно проверять средства «своей» стороны.
Поделитесь этим текстом
Помогите нам распространять идеи мира
Изучите Чертёж Мирного Мира
Сделайте личный выбор в пользу ненасилия
и присоединитесь к сообществу людей, которые его придерживаются.
Сделайте личный выбор в пользу ненасилия
и присоединитесь к сообществу людей, которые его придерживаются.
