Спустя более трёх десятилетий после распада СССР, в большинстве постсоветских стран сохраняется заметный вакуум в сфере мирного образования. Школьные программы и общественное сознание всё ещё в значительной степени ориентированы на военно-патриотические ценности, тогда как системного воспитания в духе мира, ненасилия и диалога практически нет. Эта проблема имеет глубокие исторические корни и поддерживается современными институциональными и культурными факторами. Ниже мы проанализируем, почему в России, Украине, Беларуси, Казахстане и других русскоязычных постсоветских государствах мирное образование до сих пор не заняло достойного места, рассмотрев советское наследие, постсоветские трансформации, роль различных институтов, бездействие Запада, языковой барьер и неравный доступ к знаниям.

Истоки нынешнего вакуума лежат в советском подходе к теме мира. В СССР официально провозглашалось стремление к миру во всём мире, но эта риторика носила пропагандистский, однобокий характер. Ещё в 1949 году был создан Советский комитет защиты мира (СКЗМ) – крупнейшая «миротворческая» организация в СССР[1][2]. Фактически СКЗМ служил инструментом внешнеполитической агитации: комитет вёл антивоенную пропаганду преимущественно против западных стран, осуждая войны, выгодные для критики (Корейскую, Вьетнамскую), и расширение НАТО[2]. Главной декларируемой целью было достижение соглашений с США о запрете ядерного оружия[3]. Однако деятельность Комитета была частью государственной информационной кампании и имела мало общего с подлинным пацифизмом[4]. Иными словами, советское «движение за мир» контролировалось государством и обслуживало его идеологические задачи, рисуя СССР миролюбивым, а Запад – агрессивным.

Пропагандистская направленность советского «мирного воспитания» сочеталась с отсутствием плюрализма мнений. Инакомыслие и независимый пацифизм жёстко подавлялись. Ещё с 1920-х годов были разгромлены толстовские общины – последователи Льва Толстого, проповедовавшие непротивление злу и отказ от военной службы[5]. В позднем СССР любая неформальная борьба за мир считалась одним из самых опасных занятий: членов независимых пацифистских групп вроде «Группы доверия» и «Свободной инициативы» преследовали по уголовным статьям, отправляли под домашний арест и даже в психиатрические клиники[6]. Идеальных граждан советская система видела вовсе не миротворцев, а напротив – «лояльных призывников», готовых безоговорочно подчиняться командам[7]. Военно-патриотическое воспитание пронизывало школу и молодежную политику: дисциплина армии превозносилась как образец и для гражданской жизни, где не должно быть места инакомыслию[7]. Разумеется, те немногие, кто пытался открыто исповедовать принципы ненасилия или отказывался брать в руки оружие по убеждениям, подвергались репрессиям – их клеймили «сектантами» или «космополитами» и заставляли замолчать[8].

Таким образом, в советский период не сформировалось полноценного мирного образования как области знаний и практики. Терминология «мирного воспитания» начала проникать в официальную риторику лишь в 1970-е годы, когда под влиянием разрядки и участия СССР в ЮНЕСКО была провозглашена идея «воспитания в духе мира»[9]. Но и тогда акцент делался на «разоруженческое образование» и на продвижение линии партии, а не на развитие критического мышления о природе конфликтов. Советские учебники говорили о борьбе за мир преимущественно в ключе противостояния империализму, фактически не затрагивая темы ненасильственного разрешения конфликтов на уровне личности или общества. Пацифизм как самостоятельная ценность рассматривался подозрительно, ассоциируясь с отказом защищать Родину. В результате к моменту распада СССР в обществе не было ни традиций независимого миротворческого движения, ни академических программ по peace studies (исследованиям мира и конфликтов). Если и существовало «миролюбие» в массовом сознании 1980-х (например, под влиянием политики разрядки и лозунгов типа «Миру – мир!»), то носило скорее пассивный характер. Некоторые эксперты отмечают, что к концу советской эпохи сформировалась «культура наивного пацифизма» – вера в светлое будущее без войн, культивируемая сверху как ресурс дипломатии (особенно при Горбачёве), но без должного осмысления и укоренения в обществе[10]. Этот поверхностный пацифизм, будучи частью официоза, во многом разошёлся с реальностью и в дальнейшем легко сменился разочарованием и цинизмом 1990-х.

После 1991 года освободившаяся ниша мирного образования так и не была институционально заполнена. Постсоветские государства унаследовали от СССР укоренённую парадигму воспитания – милитаризированную и авторитарную по сути – и в целом продолжили её, пусть часто неосознанно. Как отмечает украинский исследователь Ю. Шеляженко, во многих новых независимых республиках молодёжь и поныне склонны растить «скорее послушными солдатами, чем ответственными избирателями»[11]. Система образования в 1990-е испытывала острую перегрузку и хаос из-за смены ценностей, экономических проблем и реформ, поэтому далеко не первоочередной задачей было внедрение каких-то новых курсов по ненасилию или гражданскому миру. Приоритетами стали национальная история, государственность, религиозное возрождение, рыночные навыки – но не культура мира.

Влияние образовательной политики тех лет отразилось на содержании учебников: в России, Украине, Беларуси и других странах центральное место заняло переосмысление национального прошлого, зачастую в героико-патриотическом духе. Например, в России с середины 2000-х всё сильнее акцентируется патриотическое воспитание: введены уроки, внеклассные мероприятия и движения (типа «Юнармии»), формирующие гордость за военные победы и готовность «встать на защиту Родины». В таких условиях идеям мирного разрешения конфликтов трудно пробиться в массовое сознание. Институциональные приоритеты сместились в сторону укрепления суверенитета, традиционных ценностей и управляемой лояльности, особенно в авторитарных режимах. Мирное образование, ассоциирующееся с правами человека, критическим мышлением и гражданской активностью, нередко воспринималось как нечто подозрительное или чуждое.

Сыграли роль и экономические реалии: в бедных 1990-х у государств не было ресурсов ни на внедрение инновационных гуманитарных дисциплин, ни на переподготовку учителей под новые курсы. Зарплаты педагогов катастрофически упали; им было не до экспериментов – выживали старой схемой. Кроме того, культурная инерция оказалась сильна: большинство педагогов сами выросли при советской системе и транслировали привычные ценности послушания и патриотизма. Попытки же привнести альтернативные подходы исходили разве что от отдельных энтузиастов или небольших НКО.

В итоге за первые постсоветские десятилетия мирное образование так и не обрело институциональной «прописки». В школах отсутствует отдельный предмет, посвящённый культуре мира или ненасильственной коммуникации; темы толерантности, медиции конфликтов, глобального взаимопонимания даются лишь фрагментарно, в рамках других дисциплин. Как признают сами просветители, «тематика мирного образования обычно прямо не включена в школьные и университетские программы», разве что её элементы можно интегрировать в уроки истории, обществознания и т.п.[12]. Например, хороший учитель мировой истории, рассказывая о XX веке, мог бы упомянуть антивоенные движения или миссию ООН по поддержанию мира[13], но это остаётся на его личное усмотрение, а не системное требование стандарта.

Следует отметить, что постсоветское пространство вовсе не стало более мирным, чем западное, – напротив, регион столкнулся с множеством конфликтов, от карабахского и приднестровского до войн в Чечне, Грузии, на востоке Украины. Казалось бы, потребность в навыках мирного урегулирования и культуре диалога должна быть очевидна. Однако государства и общества реагировали на конфликты в основном силовыми методами или пропагандой, а не просвещением. Воспитание «страждущих мира» не стало приоритетом. Более того, недавние события лишь закрепили милитаристский уклон: например, полномасштабная война между Россией и Украиной с 2022 г. привела к тому, что в обеих странах риторика миротворчества маргинализована – она воспринимается как призыв к пораженчеству или как угроза патриотическому духу. В России антивоенные выступления пресекаются, слово «мир» практически вытеснено из официального дискурса (за плакат «Нет войне!» грозят штрафы и аресты), а в Украине на фоне народной борьбы с агрессором идеи примирения тоже вызывают большие споры. Таким образом, постсоветская ниша мирного образования не только не заполнилась после СССР, но местами стала даже уже, чем была (в позднесоветское время хотя бы существовали государственные лозунги мира, сейчас же миротворческая повестка вовсе ушла в тень перед лицом реальной войны).

Рассмотрим подробнее вклад различных социальных институтов (или его отсутствие) в развитие мирного образования на постсоветском пространстве.

• Школа и система общего образования. Как отмечалось, школы продолжают ориентироваться на военно-патриотическое воспитание. В России с 2010-х действует государственная программа по возврату норм ГТО, создана организация «Юнармия», школьников вводят в милитаризированные ритуалы (уроки мужества, встречи с военными). В Беларуси – схожая ситуация, кадетские классы, культ Победы и армии. В более демократичной Украине до войны 2022 г. предпринимались шаги к обновлению гражданского образования, но с 2014 г. и особенно после 2022 г. в школьной среде закономерно доминирует патриотическая риторика, фокус на сопротивлении агрессии. Программы мирного урегулирования конфликтов, медиации, ненасилия почти не представлены в стандартных учебных планах. Исключение – отдельные факультативы или кружки, часто реализуемые НКО при школах (например, тренинги по толерантности, дни мира 21 сентября и т.д.). Однако это точечные инициативы. Типичный школьник постсоветской страны узнаёт о войнах куда больше, чем о путях предотвращения войн.
• Университеты и наука. В академической среде гуманитариев после 1991 г. произошли большие сдвиги – стали доступны новые течения мысли, в том числе западные работы по конфликтологии, политологии, социологии. Появилась даже новая специальность «конфликтология» – междисциплинарное направление на стыке психологии, социологии и менеджмента, где обучают анализу и урегулированию конфликтов[14]. В ряде российских вузов (РГГУ им. Л.Выготского, некоторые педуниверситеты, университет «Синергия» и др.) готовят конфликтологов[15][14], давая им основы медиации, переговоров, даже курс «философия мира» в некоторых программах присутствует[14]. Это позитивный шаг, но следует понимать, что конфликтология остаётся нишевой специальностью, ежегодный набор на неё невелик, и на общую образовательную политику она почти не влияет. В массовых же педагогических и гуманитарных специальностях курсов по мирному образованию обычно нет; будущих учителей истории, обществознания или языков не обучают, как воспитывать детей в духе ненасилия. Таким образом, высшая школа не подготовила критическую массу кадров, которые принесли бы идею мирного обучения в школы.

Что касается исследований, то дисциплина Peace and Conflict Studies, основанная Йоханом Галтунгом и активно развивавшаяся на Западе, в постсоветских академиях мало известна. Отдельные курсы по «теории мира и урегулирования конфликтов» читались, например, в Ереванском государственном университете в 2000-х[16], но в целом ни в России, ни в соседних странах эта дисциплина не стала мейнстримом. Показательно, что «Йохан Галтунг мало известен в России» – констатировалось ещё в 2011 году[17]. Его ключевые идеи (структурное насилие, «позитивный мир» и пр.) практически не проникли в учебники. Можно сказать, университеты постсоветского мира не вырастили новое поколение мирных педагогов, что консервирует ситуацию и на уровне школ.

• Неправительственные организации (НКО). Именно НКО и активисты чаще других пытались привнести на постсоветское пространство ценности мирного диалога. В 1990–2000-е при грантовой поддержке западных фондов работали проекты по толерантности, примирению в зонах конфликтов (на Кавказе, в Средней Азии), тренинги по правам человека и ненасильственному общению для молодёжи. Например, Сеть гражданского образования в Восточной Европе (EENCE), основанная в 2015 г. при содействии МИДа Германии и Федерального агентства гражданского образования ФРГ, объединяет организации и экспертов из Армении, Азербайджана, Беларуси, Грузии, Молдовы, России и Украины для развития гражданского образования, направленного на «продвижение демократии, мира и устойчивого развития»[18]. Эта и схожие инициативы НКО сыграли положительную роль, но они остаются вне системы государственного образования, охватывая относительно небольшие аудитории учителей-энтузиастов или волонтёров. Более того, в ряде стран (Россия, Беларусь) деятельность многих НКО ныне сильно затруднена репрессивным законодательством («иностранные агенты» и т.п.). Таким образом, негосударственный сектор не смог кардинально изменить ситуацию, хотя локальные успехи (например, программы медиации в школах отдельных городов, празднование Дней мира, выпускаемые НКО методички по ненасильственному воспитанию) показывают, что запрос на мирное образование есть, но он сталкивается с отсутствием государственной поддержки и иногда прямыми запретами.
• Медиа и общественное мнение. Средства массовой информации во многом формируют массовое восприятие тематики войны и мира. В постсоветских медиа, особенно государственных, последние десятилетия наблюдается уклон в сторону милитаризации риторики. Телевизионные каналы в России культивируют образ враждебного окружения, необходимость постоянной готовности к обороне; война нередко подаётся как героика. В таких условиях миротворческие голоса заглушаются или дискредитируются. Оппозиционные СМИ и блогеры, выступающие против войны, маргинализованы. Показательно, что известная журналистка Светлана Сорокина говорила: «Я – убежденный пацифист. Но пацифизм оказался не актуален, как и журналистика» – горько признавая, что пацифистская позиция вытеснена из публичного пространства в сегодняшней России. В Украине ситуация иная (там общество ценит мир, но вынуждено воевать за свою страну), однако и украинское медиа-пространство, естественно, сконцентрировано на патриотизме и победе, а не на абстрактных размышлениях о мире. Таким образом, медиа не продвигают ценности мирного образования в массы. Скорее наоборот, общество поляризуется на «за войну» и «против войны», причём и те, кто против – не всегда в терминах пацифизма говорят, а зачастую лишь за военную победу, но меньшей кровью. Общественное мнение во многих постсоветских странах всё ещё склонно считать силу более действенным инструментом, чем переговоры – отголосок десятилетий жизни в парадигме «если хочешь мира, готовься к войне».
• Языковая политика и переводная литература. Отдельного внимания заслуживает вопрос языка и доступности ключевых работ по мирному образованию. Большинство фундаментальных трудов в этой сфере написаны на английском, испанском или других языках. В советское время политика перевода была идеологически избирательной: многие западные гуманистические мыслители просто не издавались. После 1991-го ситуация стала лучше с точки зрения цензуры, но возник барьер коммерческий и рыночный. Переводы классиков peace studies и педагогики ненасилия либо задержались на десятилетия, либо отсутствуют до сих пор. Например, труды норвежского социолога и миротворца Йохана Галтунга – основателя современной науки о мире – крайне слабо представлены на русском языке. Его ключевая книга «Peace by Peaceful Means» («Мир мирными средствами») так и не вышла по-русски; любопытно, что она была переведена на армянский язык лишь в 2005 году в рамках специального гранта ЕС[17]. Сам Галтунг, как уже упоминалось, мало известен широкой публике РФ[19]. Его понятия «структурное насилие», «позитивный мир» и прочие остались достоянием узкого круга специалистов.

Другой пример – бразильский педагог Паулу Фрейре, чья книга «Педагогика угнетённых» произвела революцию в западной системе образования, положив начало направлению критической педагогики[20]. Эта работа вышла в 1968 году и десятилетиями влияла на педагогов от Латинской Америки до Европы, но на русском языке полный перевод появился только в 2018 году[21]! В издательстве «КоЛибри» вышел перевод Марии Мальцевой-Самойлович и Ирины Пивень – то есть лишь через 50 лет после оригинала российский читатель получил доступ к этой базе критического гуманитарного знания. Подобных примеров много. Ключевые тексты о ненасилии (Махатма Ганди, Мартин Лютер Кинг, Джин Шарп), о медиации и восстановительном правосудии, об образовании для мира (тот же Джон Дьюи, Мария Монтессори, Бетти Рирдон) либо никогда не издавались массовым тиражом на русском, либо изданы разово и стали библиографической редкостью. Англоязычный контент остаётся недоступен для значительной части населения из-за недостаточного знания языка. По данным разных исследований, свободно читать по-английски могут лишь 10-15% россиян, ещё меньше – среди старшего поколения в других постсоветских странах. Это означает, что подавляющее большинство учителей, воспитателей, журналистов просто физически не соприкасаются с современными материалами по мирному образованию, если они не были переведены.

• Массовое восприятие и культурные установки. Наконец, важен общекультурный фон, на котором любые идеи приживаются или отвергаются. В постсоветском обществе существует исторически обусловленная настороженность к пацифизму. Во многом это связано с памятью о чудовищных жертвах Второй мировой войны – пацифиста нередко считают «непатриотом», готовым предать страну в час опасности. С детства вбивается мысль: наши деды воевали, и мы должны быть готовы повторить их подвиг. Такая установка затрудняет восприятие мирного воспитания: стремление к компромиссу или отказ убивать врага может трактоваться как слабость. Кроме того, десятилетия авторитарной культуры привили людям убеждение, что от них мало что зависит в «большой политике войны и мира» – мол, решают власти. Это приводит к пассивности: если завтра мир или война – как мы можем повлиять? В таких условиях педагогика мира, нацеленная на формирование активной гражданской позиции против насилия, просто не востребована широкими слоями, её значимость не осознаётся.

Подведём промежуточный итог: школы и вузы постсоветских стран не интегрировали мирное образование, СМИ и культура зачастую продвигают противоположные ценности, а НКО и энтузиасты сталкиваются с системными ограничениями. Добавим к этому разрыв языков и отсутствие переводов – и становится ясно, почему в регионе образовался своеобразный вакуум знаний о том, как строить мир.

Стоит задаться вопросом: а что же международное сообщество? После окончания холодной войны мировые гуманитарные организации и доноры получили уникальный шанс помочь бывшему соцблоку интегрироваться не только экономически, но и ценностно – в том числе через продвижение культуры мира. Однако крупные международные игроки – ООН, ЮНЕСКО, Европейский Союз, фонды – не проявили должной активности в развитии мирного образования на постсоветском пространстве.

Почему так произошло? Во-первых, в 1990-е годы приоритетом для Запада были экономические реформы и демократизация в новых независимых государствах. Средства и усилия шли на поддержку рыночных преобразований, выборов, становления СМИ, местного самоуправления. Образование финансировалось преимущественно в сферах управленческих навыков, менеджмента, иногда – прав человека. Специально на peace education (образование ради мира) средств почти не выделяли, вероятно, считая, что мирное сосуществование установится автоматически с концом идеологического противостояния. Кроме того, постсоветские страны не воспринимались как «горячие точки» нуждающиеся в срочных программах примирения (в отличие, скажем, от Балкан, где в 1990-е шли войны и туда направлялись миротворческие миссии и образовательные проекты). Иными словами, западная помощь региону имела другие приоритеты, а тема культуры мира выпала из поля зрения.

Во-вторых, международные организации, такие как ЮНЕСКО, ограничились общими декларациями и точечными инициативами. ЮНЕСКО провозглашала идею «воспитания в духе культуры мира» глобально, учредила в 1980-е и 1990-е годы специальные призы за вклад в мирное образование[22], пыталась поощрять обмен опытом. В России даже был создан в 1997 году под эгидой ЮНЕСКО Международный институт «Молодёжь за культуру мира и демократии» при Московском гуманитарном университете[23]. Его внешняя цель громко заявлена: «распространять идеи и принципы Культуры мира в России и зарубежных странах через научные исследования и образовательные программы, формируя у молодого поколения идеалы культуры мира»[24]. Однако масштаб деятельности этого института оставался скромным, и широкого влияния на систему образования он не оказал. В других странах СНГ похожих центров практически не возникло. ЮНЕСКО также создала сеть Ассоциированных школ, продвигающих идеалы ООН (12 тысяч школ по миру)[25], но на постсоветское пространство эта инициатива распространилась слабо (единицы школ в больших странах). В итоге ни ООН, ни ЮНЕСКО не запустили в регионе масштабных программ по мирному образованию, сопоставимых, например, с их же программами по ликвидации неграмотности или по обмену студентами.

Западные фонды и правительства тоже не уделили этой теме должного внимания. Да, были целевые гранты (как тот, на который в Армении перевели книгу Галтунга[26], или финансирование EENCE в Восточной Европе[18]). Но системной политики не сложилось. Отчасти этому помешали и политические факторы: к началу 2000-х отношения России и Запада ухудшились, и любые иностранные вмешательства в образовательную сферу стали подозрительными для Кремля. Аналогично, в Беларуси режим Лукашенко не приветствовал западных «просветителей». Даже на Украине или в Казахстане, где власти были более открыты, не было целенаправленных запросов на мирное образование – они просили у Запада денег на другие нужды. Доноры же обычно следуют запросу или своему видению приоритетов.

Наконец, возможно, существовало заблуждение, что раз холодная война закончилась, то и воспитывать специально «культуру мира» в Восточной Европе уже не нужно – мол, эти страны сами переймут западные ценности. Увы, такой самотёк не сработал. Запад упустил возможность заложить в образовательные системы региона основы мирного мировоззрения, которые могли бы сейчас, спустя 30 лет, давать плоды. Сегодня, когда конфликт между Россией и Украиной взрывает Европу, мы пожинаем горькие плоды этой недоработки: с обеих сторон окопов люди воспитаны скорее в парадигме силы, чем в парадигме диалога.

Для справедливости, скажем, что некоторые позитивные сдвиги наконец начали намечаться. В 2010-х годах в международных кругах заговорили о важности образования ради мира и устойчивого развития. Например, ООН объявила десятилетие (2001–2010) – Международным десятилетием культуры мира и ненасилия для детей планеты, хотя специальных ресурсов под это почти не выделялось. Европейские структуры в последние годы поддерживают проекты по медиа-грамотности, противодействию экстремизму – косвенно они связаны с воспитанием миролюбия. Отдельно стоит отметить усилия в сфере образования для демократического гражданства (EDC) и прав человека, которые продвигает Совет Европы: выпущены методические пособия (например, знаменитое руководство Compass), переведённые и на русский язык. Эти программы не назывались прямо «мирным образованием», но включали компоненты толерантности, межкультурного диалога, ненасилия. Часть преподавателей в постсоветских странах воспользовалась этими материалами. Однако без поддержки на уровне госстандартов их внедрение ограничено. Можно сказать, западная помощь была слишком фрагментарной и запоздалой, чтобы переломить тренды.

Косвенный вывод таков: международное сообщество, озабоченное миром во всем мире, в случае постсоветского пространства проявило разящую недальновидность. Не инвестируя в культуру мира здесь, все мы теперь столкнулись с серьезными кризисами безопасности. Эксперты всё чаще признают, что образование – важнейший фактор предотвращения конфликтов, и призывают доноров требовать включения модулей по миростроительству в любые реформы образования[27]. Например, уже упоминавшийся немецкий бундесцентр политического просвещения поставил целью финансировать гражданское образование как противоядие милитаризму[28]. В идеале, крупные фонды могли бы условием своей помощи странам делать наличие компонентов мирного воспитания – как отмечает директор Кембриджского партнерства по образованию Джейн Мэнн, «самый быстрый способ привнести миростроительство в систему образования – сделать его условием финансирования», и доносит идею, что доноры и политики должны настаивать на включении в образовательные проекты тематики ненасильственного разрешения конфликтов наряду с вопросами равенства полов и устойчивости[27]. К сожалению, в 1990-е и 2000-е годы подобный подход не применялся в регионе, а теперь приходится наверстывать упущенное на фоне уже идущих войн.

Последствия изложенных факторов хорошо заметны, если сравнить доступ к знаниям о мирном образовании в условном «Западе» и в постсоветском мире.

На Западе за последние полвека накоплен обширный пласт литературы, методик и образовательных практик, посвящённых воспитанию в духе мира. В университетах США, Канады, ряда стран Европы существуют программы по Peace Studies, Conflict Resolution, готовятся специалисты, публикуются журналы. В школах многих стран включены элементы обучения ненасильственному общению: к примеру, в Финляндии – одной из лучших систем образования – умение решать конфликты, справедливость и эмоциональное здоровье встроены в процесс обучения с малых лет[27]. В ряде стран (Швеция, Норвегия, Нидерланды) давно практикуются службы школьной медиации, уроки межкультурного понимания. Учителя имеют доступ к современным учебным материалам, проходят тренинги. Более того, общество в целом ценит миротворческие умения: быть переговорщиком, уметь слушать другую сторону – это социально одобряемые качества.

Теперь посмотрим на постсоветское пространство. Из-за языкового барьера и отсутствия переводов, обширное мировое знание о мирном воспитании сюда проникло едва ли на 10%. Большинство учащихся, студентов и педагогов не читали и не слышали о трудах Фрейре или Галтунга, о практиках ненасильственного сопротивления. Разрыв между Западом и постсоветскими странами в этой сфере колоссальный. Конкретные примеры выявляют его особенно наглядно:

• Университетские курсы. В США первая программа по мирному образованию появилась ещё в конце 1940-х[29], и сейчас сотни университетов предлагают специализации по конфликтологии и миру. В России же аналогичные программы можно перечесть по пальцам, и они появились лишь в 2010-х. Например, в МГУ, МГИМО или РУДН нет обязательных курсов по миростроительству для студентов-международников или социологов – тогда как в западных вузах будущие международники обязательно изучают теорию конфликтов, посредничество и работу международных организаций по поддержанию мира. Даже в Восточной Европе есть подвижки: упомянутый пример Армении, где Ереванский центр человеческого развития перевёл крупную книгу Галтунга[26] и где в университете читался курс Peace Studies, – в России и соседних странах такого уровня интеграции не наблюдалось.
• Школа и внеклассные активности. В западных школах довольно обычно проводить уроки или проекты, посвящённые, например, миротворческим достижениям – Нобелевским лауреатам мира, ООН, мирным договорам. Школьники, допустим, во Франции знают о гуманизме Жана Жореса или пацифистах после WWI. В постсоветских же учебниках истории роль общественных мирных движений минимально отражена. Например, толчки антивоенного движения 1960-х на Западе (протесты против Вьетнама) – в наших курсах миров. истории это мелкий эпизод. Школьник в Казахстане или Беларуси вряд ли назовёт кого-то из известных пацифистов, зато назовёт полководцев. Даже Международный день мира 21 сентября, который ООН отмечает, – на Западе часто используется как повод для школьных мероприятий, а у нас о нём знают единицы. По свидетельству Шеляженко, хотя ежегодно в регионе сотни школ отмечают День мира, это лишь малая толика, и делается часто формально (развесили плакаты)[30]. Проигрывает и воспитательная среда: если в западной школе конфликт между детьми могут разрешать через кружок медиации (peer mediation) или разговор о чувствах, то в постсоветской школе нередко срабатывает принцип «кто сильнее, тот прав» либо вмешивается авторитарный учитель. Умения сотрудничать, эмпатия – всему этому западная педагогика уделяет больше внимания в рамках социализации, тогда как наша традиционно ориентирована на усвоение знаний и дисциплину.
• Медиа и общественный диалог. На Западе идея пацифизма легитимна – существуют влиятельные антивоенные организации, их голос звучит в СМИ, хотя бы в качестве одной из позиций. В постсоветских странах голоса пацифистов или мирных активистов зачастую маргинальны или подвергаются остракизму. Например, российским пацифистам отказывают даже в законном праве на альтернативную гражданскую службу – военкомы и суды относятся к ним с явным предубеждением, считая их либо симулянтами, либо предателями[31]. В итоге в общественном пространстве отсутствуют «герои мира», почти нет позитивных ролей миротворцев – зато есть милитаризированные герои (вспомним культ «вежливых людей» или боевиков ДНР в части общества). На уровне массовой культуры западный зритель имеет множество фильмов, книг, где звучат пацифистские мотивы (от «На Западном фронте без перемен» до «Храброе сердце Ганди»), а постсоветский зритель воспитан больше на военной киноэпопее и о героике разведчиков. Эта разница в культурном коде подкрепляет неравный доступ к идеям мира.

Можно утверждать, что постсоветское пространство отстало от остального мира в области мирного образования на одно-два поколения. Пока на Западе педагоги обсуждали, как интегрировать глобальное гражданство и навыки переговоров в школьные курсы, наши педагоги зачастую вынуждены были возвращаться к воспитанию «патриотической молодёжи» старыми методами. Разумеется, существуют и внутренние различия внутри самого постсоветского пространства: в странах Балтии, вошедших в ЕС, ситуация ближе к европейской – там, например, переведены многие прогрессивные пособия, в школах преподаются уроки этики и коммуникации. В Грузии после 2000-х тоже активизировалось гражданское образование. Но в целом русскоязычное пространство – Россия, Беларусь, значительная часть Украины, Центральная Азия – сохраняет во многом советскую парадигму, только без советской утопической риторики мира.

Проанализированная картина свидетельствует, что дефицит мирного образования в постсоветских странах носит системный, комплексный характер. Это не просто пробел в учебном плане – это следствие исторических, политических и культурных факторов, переплетённых между собой. Советское наследие задало тон: мир = пропаганда, война = героизм, инакомыслие = преступление. Постсоветские трансформации не предложили противоположного нарратива, а лишь усугубили милитаризацию сознания на фоне новых конфликтов и национальных проектов. Институты – от школы до СМИ – воспроизводят старые паттерны, не имея запроса или ресурса на их изменение. Внешняя поддержка, которая могла бы стимулировать перемены, оказалась недостаточной и несфокусированной.

Масштаб проблемы огромен. Речь идёт о сотнях миллионов людей в десятках стран, у которых за жизнь не было возможности познакомиться с азами культуры мира: с идеями Ганди о ненасилии, с практиками диалога, с историями успешного мирного сопротивления злу. Это приводит к тому, что в кризисной ситуации (будь то межэтнический конфликт, рост агрессии или международная война) общество не обладает «мышцей» мирного реагирования. Оно либо впадает в агрессию, либо в апатию – но не предлагает третий путь. Отсюда и трагические события последних лет.

Системность проблемы означает, что решать её точечно недостаточно. Нельзя просто перевести одну книгу Галтунга или провести разовый семинар для учителей и считать задачу выполненной. Требуется комплексный подход: пересмотр образовательных стандартов, переобучение учительских кадров, встраивание ценностей мира в государственную идеологию наравне с патриотизмом, стимулирование медиа к ответственному освещению тематики войны и мира. Это грандиозный вызов, на решение которого могут уйти годы и десятилетия – но откладывать дальше нельзя.

Глубина проблемы проявляется ещё и в том, что она самовоспроизводится. Дети, воспитанные без культуры мира, вырастая, снова становятся взрослыми, не видящими ценности в мирном образовании для своих детей. Разорвать этот круг сложно, но возможно. Перелом может начаться, например, с осознания элитами выгоды мирного развития. История знает примеры, когда после кровопролитных войн страны делали выводы и внедряли пацифистское воспитание (например, Япония и Германия после 1945 г. коренным образом пересмотрели школьные программы, вобрав туды сильный пацифистский компонент). Возможно, ужас текущих конфликтов подтолкнёт и постсоветские общества к переоценке ценностей.

Важно подчеркнуть: преодоление вакуума мирного образования – не абстрактная гуманитарная задача, а насущная необходимость для безопасности и прогресса региона. Воспитывать умения жить в мире – значит закладывать фундамент, чтобы новые поколения не повторяли ошибки старых, не проливали кровь там, где можно договориться. Это вклад в долгосрочную стабильность, демократию и процветание.

Что практически можно сделать? Во-первых, интегрировать элементы мирного образования в существующие предметы: истории – учить не только войнам, но и мирным движениям и договорам; литературы – обсуждать произведения о цене насилия; обществознания – вводить модули о правах человека, медиации, толерантности. Во-вторых, подготовить учителей – через курсы повышения квалификации, обмены, стипендии на изучение peace studies за рубежом – чтобы появились носители новых подходов. В-третьих, поддержать перевод и издание ключевых трудов: классика и новейшие исследования должны быть доступны на русском, украинском, казахском и других языках региона. В-четвёртых, воспользоваться ресурсом международных организаций: тот же ЮНИСЕФ, ЮНЕСКО, Евросоюз теперь, вероятно, осознают важность культуры мира – их гранты и программы следует направить на Восточную Европу и Центральную Азию, финансируя школьные уроки мира, летние лагеря дружбы, университетские кафедры мира. Наконец, работать с общественным мнением – через документальные фильмы, популярные статьи, блоги – показывать успехи ненасилия, рассказывать о выдающихся миротворцах (Мандела, Даг Хаммаршельд, Альбер Швейцер и др.), чтобы у людей менялись стереотипы о «слабости» пацифизма.

Разумеется, сделать это трудно, особенно в обстановке цензуры и конфронтации. Но именно поэтому важно начать говорить об этой проблеме громко. Данная статья – одна из попыток донести масштаб и глубину вакуума мирного образования. Без его заполнения регион обречён ходить по кругу насилия и репрессий. Знания – сила, и знания о мире – сила двойная, ибо дают надежду избежать разрушения. Если постсоветские общества сумеют преодолеть инерцию прошлого и взрастить в молодых поколениях идеалы мирного сосуществования, уважения и диалога, выиграют все – и Восток, и Запад. Ведь, как гласит преамбула Устава ЮНЕСКО, «войны зарождаются в умах людей, значит именно в умах людей нужно укоренять идею защиты мира»[32].

Пока же эта идея в умах постсоветских народов укоренилась слабо – но её укрепление достойно стать приоритетом ближайших лет. Мирное образование – не роскошь, а необходимое условие того, чтобы будущее Евразии было мирным. Мы видим, насколько дорого обходится вакуум в этой сфере, и осознаём, насколько ценно было бы его преодолеть. Сейчас самое время объединить усилия – государственных институтов, педагогов, НКО, международных партнёров – чтобы восполнить упущенное и передать следующим поколениям культуру мира, которой им так не хватает. Это инвестиция, окупаемая сторицей: каждая урегулированная без войны проблема сбережёт тысячи жизней и откроет путь к общему счастью народов, живущих бок о бок.